?

Log in

No account? Create an account
 

КуКрыНиксы "ПОЛИТИЧЕСКАЯ САТИРА 1941-45 гг." - Журнал "Крокодил"

About КуКрыНиксы "ПОЛИТИЧЕСКАЯ САТИРА 1941-45 гг."

Previous Entry КуКрыНиксы "ПОЛИТИЧЕСКАЯ САТИРА 1941-45 гг." May. 8th, 2009 @ 12:37 am Next Entry

... Ко времени Великой Отечественной войны искусство Кукрыниксов-сатириков достигло полной, глубокой зрелости. Окончательно сложилась творческая методология, определился весьма широкий диапазон художественных приемов, была отточена до блеска изобразительная техника. А главное— враг был взят на прицел, изучен и понят. Он был понят художниками не только конкретно-политически, но и нравственно, эстетически (как ни странно звучат в этом контексте подобные слова). С вышки социалистического гуманизма Кукрыниксы зорко увидели и распознали не только общественную суть фашистских концепций, но и все их взаимоотношения с жизнью эпохи в целом и каждого ее современника в отдельности. Перед глазами мастеров стояли не отвлеченные тезисы, но живые судьбы. А это уже тема полнокровного искусства. Разоблачая бесчеловечность как оборотную сторону и внутренний импульс любых теорий и действий фашизма, Кукрыниксы вдохновлялись образной идеей, полной благородного этического смысла и высокой содержательности. В этом первооснова их творческого и гражданского подвига времен борьбы с фашистским нашествием.


Свою первую работу эпохи 1941—1945 годов — плакат «Беспощадно разгромим и уничтожим врага!» — Кукрыниксы выполнили в первый же день,'точнее, в первый же вечер войны— 22 июня 1941 года. 24 июня плакат стал неотъемлемой частью мгновенно изменившегося, сурово напряженного облика Москвы, а затем и других «наших городов. Он вошел в жизнь советских людей, как призывные повестки и затемненные окна. В нем отчеканилась с лапидарной ясностью краткой формулы вся ситуация начавшейся великой борьбы: сбросивший маску Гитлер против Красной Армии, против свободы; людоед против человека. Грубовато, до резкости прямолинейно? Да! И некоторые другие плакаты Кукрыниксов, сделанные в годы войны, таковы же. Иными они и не могли быть. Это ведь не зрелище для медлительно-задумчивого музейного созерцания. Необходимо было создать образы, способные прорваться сквозь бурю грохочущих событий и волнений военного времени, захватить своим гневом и страстью воображение каждого, поведать о главных, решающих особенностях происходящего на языке простых, отчетливо ясных истин.
Кукрыниксы это сумели. Их искусство, как никогда, обрело общенародный характер. И дело оно делало общее. Оно воевало. Художники прибегали к разным жанрам, как к различным родам оружия. Они били по врагу дальнобойными залпами плакатов, обстреливали полчища оккупантов минами и торпедами своих карикатур, забрасывали в их тылы десанты сатирических листовок.


Обстановка военного времени требовала предельной оперативности работы. На многие рисунки для газет и журналов, для «Окон ТАСС» у художников были считанные часы. О сложных, долгих поисках образа, о вариантах, переделках не могло быть и речи. Если иная вещь получалась схематично, без «изюминки» — ее немыслимо было отложить, спрятать в архив. Новые произведения Кукрыниксов в самом буквальном смысле слова рвали из рук. И было бы снобистским ханжеством осуждать художников за то, что в огромной массе их работ военной эпохи есть какое-то число «проходных», малоудачных. Тем более, что и такие работы сослужили свою, пусть недолгую, но нужную и благородную службу. Но если судить по лучшим произведениям периода, Кукрыниксы не только в целом сохранили высокий уровень в своем творчестве, но и придали ему новую силу и остроту художественного воздействия. Порожденная высоким пафосом, яростным вдохновением борьбы энергия полной самоотдачи, внутренней мобилизации художников напоила живыми соками их искусство, дала ему новый толчок развития. Сатирическая фантазия, метафорический строй изображения, столь свойственные художникам в их карикатурах военных лет, воплощаются с особой емкостью и лапидарностью иносказательного обобщения.


Скажем, в «Превращении фрицев» (1943) шеренги немецких солдат, направляемых указующим перстом Гитлера, «преобразуются» сначала в шагающие фашистские знаки, а затем в ряды березовых крестов на заснеженных русских полях. Метафорическое действие карикатуры с четкостью афоризма запечатлевает всю историю гитлеровского нашествия — от истоков до финала, который художники с полной убежденностью предвидели.


Сходным порядком метафора во многих других работах — легко обозримых, ясных и броских в своей стремительной образной динамике — на свой манер трактует значительные события времени, подводит их итоги, обнажает самое главное и существенное. Гитлер пытался паучьими лапами своих танковых дивизий окружить, взять в клещи Москву, но напоролся на мертвую хватку других клещей — ответного удара Советской Армии («Клещи в клещи», 1941). Те же крепкие, рабочие клещи (уподобление, разумеется, неслучайное), изогнувшись в цифру «3», своими концами сдавливают глотку фюрера («Три года войны», 1944). У пустоголового фанатика в Берлине уже «котелок не варит» — и вот результат его безмозглой стратегии — «русский котел под Минском», в который приклад советского  бойца  уминает  кучи   немцев («Два котла», 1944).
Предатель Лаваль привязан фашистской веревкой к креслу премьер-министра марионеточного правительства Виши, но на этой обветшалой мебели «рококо» не рассядешься с комфортом: лезвие штыка «Сражающаяся Франция» проткнуло сидение насквозь, и гномик Лаваль в отчаянии балансирует на руках («Ни сесть, ни слезть...», 1943). Это же целая глава истории военных лет, воплощенная с немыслимой эксцентричностью, но абсолютно верная и точная по существу оценки вполне реального положения вещей.


Вообще очевидное большинство созданных Кукрыниксами в военные годы сатирических иносказаний обладает глубокой и многоплановой выразительностью. Они, эти иносказания, опираются на конкретные ситуации, которые художники перелагали и переиначивали в своих работах с удивительной изобретательностью и блеском остроумия. Пресловутое евангелие фашизма — «Майн кампф» — преображается художниками в дойную корову с мордой Гитлера, которую сам же Гитлер доит — ведь доходы фюрера от этой книги были баснословны («Дойная корова», 1942). Фашистские лидеры выжимали последние соки из своих европейских сателлитов — и вот в карикатуре 1942 года показывается, как Гитлер и Муссолини, наподобие грязного белья, выкручивают Лаваля, а другие квислинги уже висят на веревке, как жалкие, израсходованные тряпки. Гитлеровцы безбожно раздували миф о могуществе созданного ими на северных берегах Франции «атлантического вала» — и Кукрыниксы показывают какова эта «дутая величина»: длинный ряд каких-то латаных пушкообразных хлопушек, которые, как футбольные камеры, надувает мартышка Геббельс («Сплошное надувательство», 1943). Содержание всех этих и многого множества подобных сатирических фантазий легко расшифровывается, но они полны значительного исторического смысла, добираются при помощи образного рентгена до подоплеки, до скрытых глубин многих событий и характеров эпохи.


Я умышленно выстроил в ряд описания нескольких наудачу взятых карикатур Кукрыниксов. Это не только позволяет составить представление о круге сюжетов, избиравшихся художниками. Иной раз и описания могут служить сугубо искусствоведческим целям. Тут они несколько парадоксальны: автор стремился доказать, что нельзя создать точную словесную параллель работам художников: сатирические произведения Кукрыниксов составляют исключительную принадлежность зрительного ряда впечатлений, стихии зрительных образов. Мне могут возразить, что изобразительное искусство, так же как музыка и архитектура, всегда обладало своей особой и неповторимой художественной речью, для которой немыслимо найти исчерпывающе точный словесный эквивалент. Не спорю, но к современной карикатуре эта общеизвестная истина почти не относится. Огромная ее часть куда ближе к литературе, чем к изобразительному искусству. Правда, буквы и слова заменяются в тысячах газетно-журнальных карикатур XX века штриховыми иероглифами, но сами по себе они еще не создают ни зрительных образов, ни изобразительного искусства. Эти карикатуры напоминают   древнюю пиктографию — рисуночное письмо, изображение событий и действий с помощью условных знаков. Вся суть этих «пиктографических» карикатур в таких-то ситуациях, таких-то поступках, еще чаще— репликах персонажей. Не только зрительный образ, но даже техническое качество рисунка практически тут не имеют никакого значения. Этого рода карикатуры и придумываются и воспринимаются по законам литературы; штриховые иероглифы служат в этом случае как разновидность печатных литер.


Вот такие карикатуры можно не только пересказать, но и без всяких утрат, полноценно заменить словами. Я не намереваюсь пускать в ход качественные критерии, говорить о том, насколько хорош или плох жанр «пиктографической» карикатуры— он существует и представляет собой особое явление, в котором надобно разбираться подробно и основательно. Но что касается Кукрыниксов, их творчество целиком и безраздельно принадлежит изобразительному искусству, вековой традиции сатирической графики, основанной на приемах чисто зрительных характеристик, уподоблений, метафор. В годы войны глубокой зрелости и виртуозной артистичности достигло не только рисуночное мастерство художников, но и само их зрительно-образное мышление. Свободная игра сатирической фантазии, легкость и упругая сила ее полета, способность к мгновенной и всякий раз оригинальной образной импровизации на актуальную, хоть нынче возникшую тему — все это стало повседневной атмосферой творчества художников. В 1941—1945 годах они создали сотни карикатур, и любая из них — хоть крохотная заставка для листовки, хоть рисуночек наклейки на обертке пищевого концентрата — содержит свой сатирический образ. Кукрыниксы просто не могут иначе: изобразительная метафора — родная речь их карикатур. К слову сказать, органичность этой речи — одно из очевидных доказательств полнокровной жизненности классических традиций в области сатиры, способности этих традиций давать новые побеги, вступать в живое сопряжение, с нашей современностью.


Но вернемся к содержанию военных карикатур Кукрыниксов. Не было ли в них некоторой облегченности, не показывали ли они сильного и беспощадного врага всего лишь жалким и нелепо-смехотворным?
На такой вопрос нельзя ответить односложно. При всей внешней простоте и общепонятности кукрыниксовых карикатур они содержат несколько образных слоев. Конечно, фашисты подвергаются в них осмеянию. Художники того и добивались, чтобы первой эмоциональной реакцией, которую способны вызвать их рисунки и плакаты, был смех советских зрителей над гитлеровцами, даже в самые трудные для нас периоды войны (я бы сказал, в такие периоды — особенно). Ибо этот смех придавал силы в смертельной схватке, превращал в пустую легенду миф о непобедимости фашистских полчищ, внушал презрение к врагу, а смешной и презираемый враг — не страшен.
Но стоит призадуматься над природой и основой этого смеха. Не просто же выдуманными комическими ситуациями он вызван, не нарочитым оглуплением фашистов, их облика и поступков. Это смех исторической справедливости над грязной неправотой, смех с позиций морального и общественного превосходства. Когда Гитлера и его присных изображают безмозглыми, пустоголовыми, то ведь не в том же дело, что художники хотят убедить зрителей в клинической психопатии главарей фашизма, в том, что эти «деятели» — форменные идиоты, игрой случая оказавшиеся у руля власти. Это куда как просто, но тогда подлинная обстановка великой борьбы подвергалась бы недопустимому искажению: на полях Отечественной войны происходила трагедия, а не оперетка.


Такого искажения в работах Кукрыниксов нет и в помине. Гитлер, Геринг, Геббельс, Муссолини и прочие выступают в их сатире не столько конкретными личностями, сколько персонифицированными образами фашизма в целом. Господин Адольф Гитлер мог быть от природы умен или глуп, талантлив или бездарен, но нацистская догма, которая выдвинула его на политическую арену, была исторически обреченной, враждебной разуму и перспективам развития человеческой цивилизации. Господин Иозеф Геббельс мог обладать недюжинным красноречием, но все, что он говорил, было грязной ложью и подлой демагогией, направленной на оправдание жесточайших преступлений и отвратительной несправедливости,— это определялось не только его личными свойствами, а прежде всего характером того дела, которому он преданно служил. Точно так же Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Розенберг, Франк, Гесс, Борман, Кальтенбруннер и прочие крупные и мелкие бесы нацизма могли обладать теми или иными оттенками индивидуальных качеств, но все они были кровавыми извергами, людоедами уже только потому, что стали активными практиками фашизма: только в таких типах он нуждался. Кого-то он подбирал уже сложившимся негодяем, кого-то постепенно превращал в добровольного палача — оттенки несущественны, важен результат. В темном фашистском царстве логика формирования отдельных характеров, логика отдельных судеб определялась общей логикой фашизма, его социальным содержанием и исторической функцией. Все это Кукрыниксы великолепно почувствовали и поняли. «Гитлеры всех мастей» выступают в их карикатурах как типические представители фашизма в целом. Художники саркастически высмеивают и клеймят не патологию отдельных личностей, а извращенную, враждебную человечеству прироДу нацистской мерзости.
Именно с тем, что фашизм так подло и гнусно извращает человеческое в человеке, чудовищно деформирует людскую душу и людские поступки, закономерно связано столь частое появление мотивов «звероподобия» в антифашистских карикатурах Кукрыниксов. Уже шла речь о том, что эти мотивы встречались в довоенных произведениях художников на сходную тематику. Теперь «зверское начало» разрабатывается мастерами с особой остротой и силой.


Сходство с басенным переносом понятий здесь чисто внешнее и второстепенное. Ведь в эзоповом языке у художников никакой нужды не было. Внутренняя пружина «зверских» образов в карикатурах Кукрыниксов совсем иная. Зверство — душа фашизма; власть низменных инстинктов лежит в основе всех побуждений и поступков его деятелей. Поэтому все звериное в изображении их — вполне портретно, а все человечье — неправдоподобно, поддельно, похоже на маску. Этот парадокс— страшный, но абсолютно реальный — заложен в самой сущности «натуры», которую использовали в своих работах авторы антифашистских карикатур.


Кукрыниксы обыгрывают этот омерзительный парадокс не только как материал для художественных метафор и гипербол, но и как «формулу обвинения», если говорить языком юриспруденции. Они бросают в звериную морду фашизма прокурорский заряд своей сатиры, «облитый горечью и злостью». Они обвиняют фашизм в бесчеловечности. Обвиняют зримо— образы карикатур воспринимаются как вещественные доказательства подлейших преступлений. Фантастическая эксцентриада рисунков, абсолютно далеких от «внешнего правдоподобия», не только не препятствует их жизненной убедительности, но, напротив, является тут ее вернейшим залогом. Есть ли хоть какое-нибудь сходство между обликом больного и вирусом, вызвавшим недуг? А Кукрыниксы показывают именно вирус фашистской эпидемии, обнажают ее скрытую, затаенную суть.


Звери в карикатурах Кукрыниксов — особого рода. Ни в каких зоопарках вы их не встретите. К анималистическому жанру они касательства не имеют. Это не удивительно: ведь даже самый наглый шакал, самая ядовитая змея, самая злобная акула куда благороднее и привлекательней фашиста. Их, шакалов и змей, собственно, не в чем винить — они живут по тем законам, какие предписала им сама природа. А фашизм — гнусное извращение человеческой природы, надругательство над ней. Он — виновник отвратительной метаморфозы: люди, сохраняя человеческое обличье ведут себя как хищники и пресмыкающиеся. Это чудовищные кентавры, равно несходные и с нормальным «гомо сапиенс» и с обычным животным. К слову сказать, именно эта коллизия очень точно воплощена художниками в одном из «Окон ТАСС» («Крыловская мартышка о Геббельсе», 1934); жалкая, удрученная обезьянка с испуганным изумлением рассматривает портрет последние времена стали, пожалуй, еще суровей и жестче в своем резком и гневном сарказме, не развлекают, не забавляют на досуге. Они зовут к борьбе, к высокому напряжению сил во имя защиты идеалов добра и справедливости. Оценивая с позиций социалистической идейности конкретные политические ситуации, Кукрыниксы придают своему творчеству общечеловеческий характер, размышляют о судьбах всей людской цивилизации, воюют за ее светлое будущее. Художники обрушиваются на врагов мира и свободы всей разящей силой своего зрелого, неугасающего таланта. Они могли бы, обращаясь к прежним к новоявленным «Гитлерам всех мастей», хлестнуть их бичом гневно-презрительных пушкинских строк: «Всю вашу сволочь буду я мучить казнию стыда». Эта яростная тирада прозвучала бы как девиз всей их работы в сатире, как клятва, которую они сдержали, которой свято верны и поныне.
1969
Александр КАМЕНСКИЙ

Из альбома "КуКрыНиксы ПОЛИТИЧЕСКАЯ САТИРА 1929-1946", "Советский художник", 1973 г.

Leave a comment
Top of Page Powered by LiveJournal.com