?

Log in

No account? Create an account
 

Бронислав МАЛАХОВСКИЙ "Архитектор и карикатурист" (начало) - Журнал "Крокодил"

About Бронислав МАЛАХОВСКИЙ "Архитектор и карикатурист" (начало)

Previous Entry Бронислав МАЛАХОВСКИЙ "Архитектор и карикатурист" (начало) Nov. 24th, 2008 @ 09:54 pm Next Entry



Бронислав Брониславович МАЛАХОВСКИЙ



1902-1937

Творческая деятельность ленинградского графика Бронислава Малаховского продолжалась всего десять лет: в 1926 году он окончил Высший художественный институт, к середине 30-х годов относятся его последние работы. Художественной молодежи незнакомо это имя. Людям старшего поколения, однако, памятны сатирические рисунки художника, острые и заразительно смешные; если детские впечатления действительно самые яркие, то и дети 30-х годов помнят веселую графику Малаховского — постоянного сотрудника журналов «Чиж» и «Еж», первого иллюстратора «Золотого ключика» А. Толстого.
Бронислав Брониславович Малаховский родился в 1902 году в семье крупного инженера-технолога, конструктора известных в дореволюционной России сормовских паровозов — «гончих Малаховского», как называли в то время эти мощные, изящные по очертаниям машины.
«С младенческого возраста проявлял наклонность к художеству»,— вспоминает художник в автобиографических заметках, не забыв в обычной для него иронической манере добавить, что это не помешало ему впоследствии поступить в Академию художеств (1).
Впрочем, и «наклонность к художеству», и ее своеобразный остросатирический характер задолго до этого подметил К. Чуковский, знавший родителей будущего художника и хорошо запомнивший застенчивого мальчика, постоянно что-то рисовавшего. Рисунки, как обнаружилось, были шаржами: «Оказалось, что этот учтивый тихоня — на самом-то деле беспощадный насмешник, для которого каждый из нас — уморительно забавная фигура. В каждом рисунке мне слышался его громкий издевательский смех» (2), — через много лет рассказывал писатель.



В Академии художеств (тогда, в 1923—1925 годах, Вхутемасе) Малаховский учился на архитектурном факультете. Занятия были напряженными, серьезными, профессия архитектора стала для Малаховского постоянной, даже будучи широко известным карикатуристом, он не оставлял ее. Еще в Академии яркий сатирический талант Малаховского привлекает внимание: его сокурсники вспоминают выразительные и комичные масштабные фигурки, которыми он снабжал свои и чужие курсовые проекты. К годам студенчества относятся и первые выступления Малаховского в сатирической печати; в одной из многочисленных анкет того времени на вопрос о средствах к существованию он отвечает: «Непостоянный заработок в юмористических журналах — карикатуры».



Начиная с 1926 года рисунки Малаховского постоянно появляются на страницах «Бегемота», затем «Смехача», «Чудака», «Пушки», в 30-х годах — «Крокодила». Малаховский-график не прошел школы в общепринятом понимании: академический курс с его неизбежными для студента-архитектора отмывками тушью и тщательным штудированием гипсов и обнаженной натуры не оказал на него сколько-нибудь существенного влияния, не учился художник и в частных студиях.
Малаховский занимался главным образом самостоятельно, накапливая опыт живого наблюдения действительности, опираясь на изучение западной и русской журнальной графики, прежде всего — исходя из рано проявившейся сатирической ориентации художника — графики мастеров немецкого «Симплициссимуса» и отечественного «Сатирикона», привнесших в журнальный рисунок своего времени высокую профессиональную культуру. Становление собственной графической манеры Малаховского происходило в живом общении с творчеством современников — первоклассных мастеров сатирического рисунка.



Малаховский начинал работать в карикатуре в счастливое для этого жанра время: в ленинградских юмористических журналах сотрудничала блестящая плеяда карикатуристов — А. Радаков, Б. Антоновский, Н. Радлов, Б. Шемиот, А. Успенский, А. Юнгер. Известная монолитность ленинградской сатирической графики второй половины 20-х годов вызывала у современной критики мысли о наличии здесь единой школы, тем более что ее истоки — а понятие «школа» предполагает, помимо общности стилистических признаков и художественных устремлений, существование единой традиции — были очевидны. «Совершенно в такой же мере, в какой графика Ленинграда исходит от «Мира искусства», графика сатирических журналов исходит здесь от «Сатирикона»(3),—писал в 1927 году А.А.Федоров-Давыдов, и категоричность этого утверждения разделялась большинством пишущих по вопросам графики. Она опиралась на тот непреложный факт, что большинство ленинградских карикатуристов успели испытать свои силы в «Сатириконе», что А. Радаков, ведущий рисовальщик этого журнала в пору его расцвета, продолжал плодотворно сотрудничать в ленинградской печати, наконец, что выработанные сатириконцами профессиональные приемы схематизации и карикатурной деформации изображения были перенесены в ленинградскую карикатуру почти без изменений. Тем не менее уже в те годы высказывается мнение, что ленинградская сатирическая графика далеко не исчерпывается традицией «Сатирикона», что круг художественных явлений, стоящих у ее истоков, значительно шире. «Наряду с «сатириконовским» течением в современной карикатуре, нужно отметить еще два влияния, весьма заметные в наши дни: влияние Б. Григорьева и В.Лебедева. В творчестве А. Успенского, Бродаты, Шемиота, Малаховского, Эфроса и других эти явления многообразно скрещиваются и пересекаются, что, впрочем, не умаляет индивидуальной даровитости каждого из них»(4). Это наблюдение, принадлежащее Э. Голлербаху, примечательно не только тем, что начинающий Малаховский ставится здесь в один ряд с уже опытными мастерами; более важной представляется мысль о связи ленинградской карикатуры с современной ей «большой графикой».





Эта связь представляется сегодня не только столь же очевидной, как близость с графикой «Сатирикона», но гораздо более существенной.
Начиная с 1923 года в петроградских юмористических журналах «Бегемот», «Смехач», «Дрезина» регулярно публиковались рисунки В. Лебедева. Здесь же выступали близкие ему по уровню графической культуры В. Козлинский, И. Малютин, Л. Бродаты. Произведения художников этого круга, в особенности лебедевская серия «Новый быт», представляли собой новое и непривычное явление в современной журнальной графике: по серьезности, глубине пластических задач они отвечали самым высоким требованиям композиционного рисунка, по накалу иронии, по степени социальной типизации образов сближались с произведениями сатирического жанра. Художники «Сатирикона» не знали подобных развернутых сатирических серий, отличавшихся широтой и цельностью подхода к социальной теме, они были, несмотря на все их достижения в развитии журнальной графики, карикатуристами с довольно ограниченным кругом тем, неспособными к глубокому и беспощадному социальному анализу.
По художественному и социальному масштабу лебедевские серии имели аналогии скорее в современной им прогрессивной графике Запада, в частности, графике хорошо известного у нас по проходившей в 1924 году в Москве 1-й Всеобщей германской художественной выставке Георга Гросса.
Естественно, что «большая» ленинградская графика не могла не оказать влияние на художников более скромного по своим возможностям жанра журнальной карикатуры.
Она стала для них своеобразным ориентиром, диктуя ленинградским карикатуристам своего рода сверхзадачу жанра: пристальное внимание к вопросам построения рисунка, стремление к глубокой переработке жизненного материала ради достижения большей силы обобщения.
Но было бы преувеличением считать, что самые первые шаги Малаховского на поприще журнального рисунка отмечены той серьезностью и глубиной чисто изобразительных задач, которые связаны с этим влиянием.
Оно проявилось несколько позже, причем не в прямой, а в опосредованной форме. Малаховский, культивировавший быстрый, подвижный рисунок, воспринял от этих мастеров с их тяготением к монументаль-ности и пластической завершенности скорее общие законы обобщения предметной формы; главное, чему он научился, было сохранение в журнальном рисунке живого чувства наблюденной действительности, умение безошибочно выделить социально-психологический тип.
Первые журнальные карикатуры начинающего графика созданы под несомненным воздействием А. Радакова. Грубовато-броская, выразительная манера этого опытного рисовальщика, умело использующего фактурные возможности грубого толстого грифеля, привлекала его обостренным чувством специфики журнального рисунка, отработанными и четкими приемами карикатурной деформации образа.
От Радакова идет и характер юмора Малаховского: грубоватый и тяжеловесный, он основан на максимальном использовании комической ситуации, в известной мере иллюстративен.



Первые журнальные рисунки Малаховского не выходят за рамки юмористического бытописания: художник высмеивает пьянство, житейские и бытовые неурядицы, запоздалые «гримасы» уходящего нэпа. Рисунки призваны, по сути дела, иллюстрировать литературный текст, в основе комической ситуации лежат нехитрые каламбуры и юморески, на сегодняшний взгляд большей своей частью не представляющие интереса.
Рисунки художника, однако, и сегодня вызывают смех: их сатирическая острота связана не с литературной основой — нас привлекает скорее юмор остроумной и меткой изобразительной характеристики типажа, жеста, действия.
Впрочем, иногда диссонанс между объективным содержанием и графическим воплощением темы становится очевиден и снижает действенность карикатуры, лишая ее сатирической остроты: так, в карикатуре «Сезонное бедствие» («Пушка», 1927) действие, ставшее главным пластическим мотивом рисунка, приобретает грубоватый гротесковый драматизм, едва ли соответствующий прозаической теме.
Годом позже Малаховский уже свободно владеет искусством соотношения литературных и изобразительных компонентов сатирического образа. Об этом свидетельствует яркое и острое решение темы в карикатуре «Нищетрест» («Пушка», 1928).
С неистощимой изобретательностью показывает художник гигантский трест со множеством сотрудников, занимающихся, как и в настоящих учреждениях, разного рода административной деятельностью. Комизм положения в том, что все они — и начальники, и подчиненные — нищие, одетые в лохмотья. В 20-е годы стояла на повестке дня непримиримая борьба с нищенством и бродяжничеством.
Работая в технике перового рисунка, Малаховский, некоторое время склонный то к почти живописным эффектам, то, напротив, к подчеркнуто суховатому изысканному графизму, быстро приходит к энергичной и свободной манере, сочетающей гибкий, чуткий штрих и броские пятна заливки тушью.
Малаховский, как и большинство художников ленинградских юмористических журналов конца 20-х годов, не имел четкой специальности карикатуриста: его как сатирика интересовал самый широкий круг явлений— от мелочей быта коммунальных квартир до курьезов литературной и театральной жизни.
Однако на рубеже 20—30-х годов художник обретает «свою» тему, свою четко обозначившуюся «цель»: чиновничество новой формации, быт канцелярий, в которых гнездится, говоря ленинскими словами, «самый худший у нас внутренний враг — бюрократ»(5)
В 1929 году появляется карикатура Малаховского «Адская машина с часовым механизмом»: адская машина предстает в образе работающей на холостом ходу канцелярии — замкнутого круга, составленного из монументальных столов разного рода «начканцев» и «замзавов».



В этом рисунке сформулировано кредо карикатуриста: бюрократизм с его казенно-бездушным отношением и к делу и к человеку — «человеку из ведомости» (М. Зощенко) представлялся художнику опасной адской машиной, которую необходимо обезвредить. Показать ее опасность, разобраться в ее механизме — в этом сатирик видит свою задачу. Многочисленные антибюрократические карикатуры Малаховского, с которыми он выступал в начале 30-х годов, составляют своеобразный сатирический эпос. В нем появляются постоянные герои — отточенные сатирические маски: два человека с одинаково вытаращенными глазами, с щеточками усов, в чрезвычайно мешковатых костюмах. В разных карикатурах они ставятся в самые различные положения: они могут быть и чинушами в форменных фуражках и, напротив, как в карикатуре «Тягостное недоразумение», оказаться жертвами бюрократизма, уныло бредущими «великим канцелярским шляхом» (И. Ильф и Е. Петров).
Другим излюбленным приемом Малаховского становится создание серийных рисунков, объединенных напряженным и остро трактованным действием, стремительно развивающимся от кадра к кадру. Так построена «Баллада о синем пакете»—серия рисунков, пародирующая распространенную в литературе 20-х годов тему своевременной — несмотря на многочисленные препятствия — доставки особо важного пакета. На сходных принципах основывается решение лучшей серийной карикатуры Малаховского «Рыба идет» («Ревизор», 1930). Сюжет ее бесхитростен: рыбаки добывают богатый улов, но пока сведения о нем проходят через многочисленные инстанции — рыба безнадежно портится. Скудость «исходных данных» не мешает художнику развернуть увлекательное действие: рыбаки вытягивают сети, здесь же, в одном ряду, рисунки-кадры, изображающие «горячие будни» канцелярий — что-то лихорадочно строчащие на бумаге письмоводители, диктующий начальник, стучащие на машинках секретарши. Малаховский далек от подробного графического рассказа, его цель — изобразительная характеристика действия, как можно более острая и, в рамках сатирической условности, убедительная, ибо в действии — сатирическом столкновении полезной работы рыбаков и бессмысленной суеты канцеляристов — раскрывается содержание карикатуры.



В начале 30-х годов завершается становление графической манеры Малаховского. В ее основе — сила конкретного наблюдения действительности, позволяющая художнику создать систему условных графических символов, емких и содержательных — своего рода «выжимок из наблюдений» (выражение Н. Радлова).
Главным элементом графических исканий художника становится штрих, причем манера штриха — быстрого и точного, уверенно обобщающего форму на плоскости, переходящего в энергичную контурную линию — индивидуальна. Выделить эту индивидуальность не так просто — графический почерк Малаховского в значительной степени перекликается с приемами точного и виртуозно-свободного рисования, культивируемыми в ленинградской журнальной графике тех лет Б. Антоновским и Н. Радловым.
Для выявления своеобразия манеры Малаховского можно, мне думается, ввести понятие «темп рисунка», выдвинутое на рубеже 20—30-х годов московскими рисовальщиками группы «13»: рисунки художника выделяются именно непосредственностью, живостью, «темпом»; полностью созданные воображением графика, они оставляют впечатление мгновенных, стремительных натурных набросков. Впечатление импровизационное усиливается за счет приема, который нередко использует Малаховский: стремясь, ради усиления комического эффекта, представить свои карикатуры как случайные зарисовки наивного стороннего наблюдателя, художник лукаво имитирует «неправильность» и «незавершенность» детского рисунка.



Вместе с тем совершенно очевидно, что импровизационность — именно впечатление, сознательный художественный эффект, которого добивался Малаховский. Его рисунки, композиционные в своей основе, построенные на четком соотношении масс, выполнялись первоначально в карандаше и только затем прорабатывались пером, черной тушью — сам метод рисования в корне отличался от принципов культивируемого Н. Кузьминым, В. Милашевским и другими членами группы «13» рисунка-наброска, созданного на одном дыхании, «когда замысел идет от мозга к руке беспрепятственно, с той же «легкостью», которая поражает нас в точных движениях эквилибриста или жонглера»(6).
Параллельно с развитием антибюрократического цикла Малаховский продолжает активно работать над бытовой темой. В начале 30-х годов он создает обширную серию карикатур на незамысловатые житейские сюжеты.
Темы его рисунков вновь подчеркнуто, нарочито бесхитростны: это неполадки в работе транспорта и столовых, очереди в магазинах, дурной пошив платья — явления незначительные, привлекающие обычно карикатуристов средней руки, невзыскательных к изображаемому материалу.
Между тем работы этого цикла — весьма примечательное и редкое явление в карикатуре 30-х годов. Только сопоставленные в едином изобразительном ряду, они позволяют оценить замысел художника: сложную задачу воплощения в карикатуре социально-этических примет времени, иначе говоря — стиля быта. Задачу, непривычную для карикатуры как жанра и в то же время вполне для нее посильную: карикатура если и не достигает степени сатирического обобщения явлений действительности, доступной для станковых жанровых серий, зато может органичнее использовать выразительные и ассоциативные возможности текста.



Ибо если изобразительная культура рисунков художника с их «жестовой силой» (Ю. Тынянов) и способностью мгновенно схватывать характерный типаж позволяла передать стиль быта чисто изобразительными средствами, то введение диалога, пояснительного текста расширяло социальную характеристику явления, отражая в определенной степени и стиль мышления персонажей. Сложные задачи воплощения стиля быта, поставленные художником в карикатурах этого ряда, требовали определенных изменений в самой, если пользоваться терминологией литературоведения 20-х годов, «технике комического», в частности, в подходе к гротеску.
В ранних рисунках Малаховского наблюдается тяготение к гротеску «сюжетному» — художник педалирует алогизм действия, ситуации, среды, добиваясь ощущения совершенной нереальности происходящего и вместе с тем остро сопоставляя его с «реальным» рядом. В работах «крокодильского» периода эти приемы еще встречаются, причем художник достигает небывалой ранее напряженности в передаче среды — например, в карикатуре «Объективные условия» («Крокодил», 1934, № 22), в которой жизнь обычного городского двора-колодца приобретает черты фантасмагоричности и фантастического гротеска. Однако в целом Малаховский в поздних своих работах не стремится к гротеску через действие; свойственная художнику тенденция к гротескному мировосприятию реализуется скорее в общем отношении к изображаемому, чем сюжетно.
В таких карикатурах, как «Скептик на посту» («Крокодил», 1936, № 3), «Лоно природы» («Крокодил», 1937, № 13), «Сын зава» («Крокодил», 1937, № 11), преобладает почти жанровое начало, изображенные персонажи— уже не сатирические маски, как это было раньше, но сатирические герои, обладающие «биографией» и отчетливо выявленными социально-бытовыми связями.



Становится понятным и пристальное внимание художника к «мелочам» быта: в контексте общей задачи художника они воспринимаются как важные и серьезные приметы времени. Так, мешковатость и однообразие костюмов — тема, которую Малаховский изобретательно обыгрывает в целом ряде карикатур, — воспринимается уже не как непритязательный повод для смеха, но как неотъемлемая деталь повседневности:
Я человек эпохи Москвошвея,
Смотрите, как на мне топорщится пиджак
(7) —
без иронии писал в те годы О. Мандельштам.
К середине 30-х годов художник все чаще обращается к тематике, связанной с литературой и искусством; его карикатуры — любопытный документ художественной жизни тех лет.
Умение мгновенно реагировать на импульсы художественного процесса отличало уже ранние карикатуры художника; в сюжетах, требующих немедленного осмеяния, недостатка не было. Газетная заметка о том, что на конференции композиторов ряд критиков отнес И. Стравинского к числу «кулацких» авторов, послужила темой карикатуры, лучше многих научных изысканий вскрывающей вопиющую нелепость вульгарно-социологических построений. С большой изобразительной силой и отличным знанием типажа рисует Малаховский кондовую кулацкую семью за чаепитием. Чем убедительней эта почти жанровая по точному ощущению деревенского быта сцена, тем разительнее реплика кулака-хозяина: «Взгрустнулось чего-то! Эх, жаль, Стравинского нет! .. Сыграл бы он на гармошке. . .» («Ревизор», 1929, № 10). Остроумна и далеко не безобидна опубликованная в «Крокодиле» (1937) карикатура «Фамилия пострадавшего — Палладий», высмеивающая распространившуюся тогда в архитектуре тенденцию к стилизаторству: разгневанный Палладий приволок в отделение милиции незадачливого неоклассика — плагиатора, полностью скопировавшего его проект.
Непосредственно к кругу карикатур на темы искусства примыкают блистательные шаржи Малаховского, изображающие писателей и художников. С 1933 года они постоянно появлялись в газете «Литературный Ленинград», а лучшие из них иллюстрировали книгу пародий Ал. Флита «Братья писатели»(8).
В искусстве шаржа Малаховский не признавал добродушно-снисходительных интонаций, сатирические портретные характеристики даже близких и дорогих ему людей — М. Зощенко, Ю. Тынянова, К. Чуковского — были неизменно колючими и острыми. И убедительные в высшей мере те сугубо комические черты, которые художник цепко выхватывал и заострял с непреклонной резкостью, всегда реально присутствовали в облике «портретируемого», составляли существенную грань его личности.
В шарже, как и в карикатуре, Малаховский часто применяет прием комического столкновения противоположностей: манерно-утонченным, утрированно-элегантным предстает М. Зощенко, признанный знаток бытовой стихии; в притворном смирении, на коленях изображены на фронтисписе «Братьев писателей» поэт Ал. Флит и сам художник, с нарочито испуганным лицом и неизменной трубкой в зубах, — авторы этой остроумной и язвительной книги.







В 30-е годы Малаховский составил себе репутацию опытного и вдумчивого мастера, одного из серьезнейших графиков, работающих в жанре карикатуры. Начиная с 1927 года, с выставки «Графическое искусство в СССР», он регулярно участвует во всех крупнейших графических экспозициях, в частности, выставляет обширный цикл карикатур на выставке «Художники РСФСР за XV лет» (9); в 1934 году Малаховский представляет советскую карикатуру на Международной выставке карикатуры в Праге и Цюрихе.
В середине 30-х годов, во всеоружии опыта журнального рисования, Малаховский обращается к книжной графике.
Собственно, первый опыт работы Малаховского в книге относится еще к годам студенчества: в 1925 году он вместе с художником Н. Снопковым выполняет для издательства «Радуга» иллюстрации к детской книжке Н. Асеева «Песни Пищика» — вполне профессиональные, но не самостоятельные, навеянные стилистикой первых книжек-картинок В. Лебедева.
Дальнейшие поиски были ориентированы совсем в другом направлении: Малаховский привносит в иллюстрацию приемы рисования, отточенные за годы напряженной работы в сатирических журналах. Но и здесь удача пришла не сразу: так, в поверхностно-фельетонном плане решены рисунки к «Веселым рассказам» М. Зощенко.
Возможности Малаховского-иллюстратора раскрываются только в рисунках к «Испорченным детям» М. Салтыкова-Щедрина, выполненных в 1935 году для скромного издания «Библиотеки «Крокодила». Малаховский создает легкие перовые рисунки, сохраняющие характер вольной импровизации.
Комедийное, почти фарсовое начало преобладает уже в первом из них: в неверном равновесии балансирует на стуле веселый «испорченный младенец» в арестантской курточке, развлекающий нарядных посетителей тюрьмы. Большинство рисунков — среди них нет страничных иллюстраций, это небольшие заставки или рисунки в полполосы — выдержаны в той же тональности — изящные и элегантно-легкомысленные, они контрастируют с деланно-основательным и тяжеловесно-нравоучительным тоном повествования, тактично оттеняя его пародийный характер. В двух иллюстрациях они соответствуют тем местам повествования, где сарказм сатирика достигает наивысшего накала, — Малаховский не ограничивается задачей иронического сопровождения текста, поднимаясь до злого гротеска в изображении лихорадочного веселья вымышленной секты «оглашенных недорослей» и в пародийном — но тревожном — образе военного «усмирения» обывателей.







(продолжение следует)
Leave a comment
[User Picture Icon]
From:bbb28
Date:November 25th, 2008 10:07 am (UTC)
(Link)
Остроумные датчане постоянно подкалывают своих соседей шведов. "У нас в Дании, все лучше, чем у вас в Швеции. И города, и воздух, <и т.д.>. Единственное, что лучше у вас, в Швеции - это соседи" :)
(Deleted comment)
[User Picture Icon]
From:sergey_repiov
Date:March 19th, 2009 08:48 am (UTC)
(Link)
А здесь недавно побывала внучка Марка Абрамова. Она нашла (видимо, через поисковик) материал, посвящённый деду, и отметилась там.
Малаховский - художник просто замечательный, не удивительно находить многие из его карикатурных находок в рисунках других художников.
Кстати, как всё-таки насчёт публикации того поста про Огородникова здесь в "Старом КРОКОДИЛЕ?"
[User Picture Icon]
From:dm_bond
Date:March 19th, 2009 12:05 am (UTC)
(Link)
Великолепная подборка, Сергей. Снимаю бейсболку.
Интересно и пользительно, я мало о нём знал. Чудесная рука и голова.
Мне смутно кажется, что гораздо позже в "Крокодиле" кто-то работал в похожем стиле.
[User Picture Icon]
From:sergey_repiov
Date:March 19th, 2009 08:56 am (UTC)
(Link)
Подборку было сделать несложно. У меня есть старая книжка из серии "Мастера советской карикатуры", которую ещё раньше художник Стацинский подарил художнику Семёнову, и ещё более толстая книжка: в ней картинок было меньше, но зато много воспоминаний.
Согласен, художник прекрасный. Жаль, что он так рано погиб. Он мог успеть сделать гораздо больше и оставить после себя целую школу графиков.
А тырить у такого талантища не грех, поэтому и тырили... )
Кстати, его характерный домик с крышей, выстроенной в неправильной пропорции, я до сих пор встречаю у многих современных графиков.
(Leave a comment)
Top of Page Powered by LiveJournal.com