Сергей Репьёв (sergey_repiov) wrote in old_crocodile,
Сергей Репьёв
sergey_repiov
old_crocodile

Categories:

Евгений Мигунов "ВГИК" (окончание)


Евгений МИГУНОВ

О, ОБ И ПРО…

ВГИК, 1939

Из уст Федора Семеновича мы часто слышали демагогическое «Натура – дура, художник – молодец!». Но молодцами не признавались те, кто слишком вольно обращался с натурой.
Методика преподавания была путаной. Иногда прибегали к странным приемам. Богородский заставлял писать точно «в лоб». Так, что холст, будучи приставлен к натуре, должен был в точности повторять, копировать (а не сохранять отношения в ослабленном по насыщенности и тону изображению) цвет и тон постановки. И тут же снова – «Натура – дура…»
Этого было достаточно, чтобы сбить с панталыку таких новичков, как я.
К Сазонову подход был двоякий. Его хвалили, облизываясь, за пейзажи и ругали или обходили похвалами за портреты.
Но, поскольку мы все были первым «блиновым» выпуском, ошибки профессуры уравновешивали наши. Поэтому до трагедий дело не доходило. «Долбать» нас им было невыгодно. Не меньше нас заслуживали «долбежа» и они.

Учеба в институте продолжалась. На занятиях по композиции И.П. нам давал для раскадровок отрывки из «Золотого ключика», Дж. К. Джерома, этюды на трюк «Зубная боль» и т.д. Здесь по выдумке, пожалуй, я был сильнее Толи. Мои раскадровки и трюковые решения были неожиданнее, острее. Но исполнение их, графическая стилистика, подход к работе как к произведению искусства, вкус к пропорциям типажа и профессионализм Толи были опять выше всяких похвал. Правда, иногда академичность и мастерство, полное отсутствие «дешевки» ослабляло комизм изображаемого им. Красиво. Очень красиво. Мастерски, но не смешно, а скорее – возвышенно. Из образцов, которые нам нравились в графике – Малаховский (58), И.Малютин (59), А.Каневский (60) – Толины кумиры. Из иностранцев – Буш (61). Из дореволюционников – Радаков (62), Ре-Ми (63) (сатириконцы). У Толи в доме были комплекты «Сатирикона» (64), немецкого «Due Jagdt» и «Geszauchts Grafik». Подшивки «Крокодилов» (65), «Лаптя» (66) и вообще – множество образцов графики, которые собирал его папуся.



Рисунок А.Каневского для журнала "Крокодил"

У меня же были сплошные пробелы в эстетическом образовании. Образцами для меня служили сомнительные по вкусу, но смешные и симпатичные открытки, коллекция которых была в альбомах моей тетки. Разрозненные «Крокодилы», случайно попавшая в дом пара томов «Motion picture herald» (подшивки американского киножурнала с небольшими вкраплениями карикатур невысокого вкуса) – вот и весь мой багаж. Ну, еще детские книжки.
Вкус у меня был неразвитым. Я с удивлением узнал, что Толя с полным презрением относится к Топикову – крокодилисту, рисунки которого, выполненные в иллюзорно-живописной манере, были (как я вижу сейчас) уродливо гротескованы по форме и пропорциям. А мне он нравился. Ротов – еще больше. Толя к Ротову относился сдержанно. Мне же, в свою очередь, не очень светили жестокий Буш (его я знал!) и резкий, грубый Радаков. Малютин – вообще раздражал своей «неумелостью» и «детскостью», Каневский – изломанностью и какой-то неумелой деформацией, уродливостью своих персонажей.
Но, безусловно веря Толиному вкусу, подчиняясь его авторитету, поддерживаемому мнениями других лиц, и просто со временем прозревая, я полюбил Малаховского, хотя мне казалось, что он недодумывал свои рисунки (я любил деталь. И за это – Ротова). Малютина оценил только в последние годы, когда не только созрел, но и в значительной мере перезрел… У Каневского стал восхищаться цветовым решением, плоскостностью, смаком черного пятна и фактурой пера. Чистотой стиля.

Несколько общих рассуждений о рисунке и карикатуре.
Зрителя надо уважать. Нужно доверять ему, его вкусу, его проницательности и догадливости.
Нельзя его считать ничего не понимающим дураком. Он – обидится (сам не сознавая этого)!
Надо привлекать его в соавторы. Надо нарочно не договаривать в рисунке то, что он сам может домыслить, довообразить.
В самом деле. Почему лекция, которую гладко и выразительно читает по бумаге лектор или докладчик, не трогает нас? Заставляет клевать носами?
И лекция-экспромт, когда лектор, экая и мэкая, подыскивая выражения и не сразу, а постепенно уточняя, лепит мысль словами, не очень точными сперва, а уточняющимися (иногда подсказываемыми аудиторией), запоминается нам как яркая, образная, живая? Ответ простой.
В первом случае творческая работа была проделана до нас. Она начищена до блеска. Прочитана без запинки. Мы ей не нужны! Она обойдется без наших поправок. Ее, как шлюху, будут употреблять и в других аудиториях. Иное дело – второй случай.
Здесь мы – сотворцы. Мы мысленно подыскиваем, помогая косноязычному лектору, нужное слово, термин. Помогаем ему поточнее сформулировать принцип (иногда возражаем в мыслях: я не так бы сказал!..).
Нам подспудно жаль затраченного труда. Ведь это и наш труд! И мы, из уважения к себе, снисходим до запоминания. Мы – активны в создании знания! И – нам интересно.
А опытные лекторы часто провоцируют активность аудитории, недоговаривая какой-нибудь термин, заставляя закончить слово хором всей аудитории.
Психология восприятия рисунка (и вообще произведения искусства) сходна с вышеописанным процессом усвоения лекции.
Попробуйте тонко нарисованный пером рисунок замаскировать вспомогательными линиями (пусть это будет хаос линий) и предложите испытуемому найти смысл рисунка. Эта игра ему понравится. И если он найдет решение, он почувствует себя сотворцом, преисполнится уважением к себе как к личности. А это – залог приподнятости настроения!
Пересказанность и перечисление всех подробностей изображаемого злит своим недоверием.
Излишняя недосказанность тоже не сахар. Не нужно и переоценивать зрителя.
Но я думаю, что сказанного достаточно, чтобы понять, почему (и это мнение подавляющего большинства) набросок живее, чем законченный рисунок.
Доведенный до иллюзии портрет смотрится как фокус, образ же (как сейчас у ставшего модным Шилова) ослаблен. И наоборот, в меру недоговоренное, уплощенное изображение оставляет место для фантазии.
За что зритель нас благодарит.
Потому что в каждом заложена тяга к творчеству, его потребность!

И еще немаловажно. Надо, чтобы было нарисовано основное. Второстепенное должно быть на уровне намека. Например, артист в черных - фраке, брюках, ботинках - на фоне черного бархатного задника. Видны его светлая голова, пластрон и нижний контур жилетки, блики на носках ботинок и руки в белых манжетах.
Вы думаете, этого недостаточно, чтобы вы могли воспринимать его движение и жестикуляцию?
И не все ли вам равно – три или пять складок образовались у него на сгибе руки и на поджилках?

На производстве Толя, пользуясь этим принципом, выработанным и осознанным нами, довольно быстро справлялся со сложными ракурсами, рисуя голову, кисти рук, линию пояса, ступни, колени и запускал остальное в карандашное, затертое пальцем «сфумато». Взаимная координация конечностей и башки с намеченной и прочувствованной «ординатой», определяющей общее движение, общую тенденцию, вполне удовлетворяла и радовала получавших от него выразительную компоновку мультипликаторов.
Мучились потом прорисовщики и фазовщики, которым, к сожалению, приходилось рисовать проволочной линией все!
Но это уже производство.
Это не художественный изыск!

Толя относился ко мне, как казалось, с лёгким презрением и жалостью. Он в проявлении чувств был довольно скрытен. Его слёзы и душевную ранимость я увидел, только когда умер его отец – Пантелеймон Петрович… Он склонил мне голову на плечо и жалобно, по-детски, заплакал. Меня потрясло, что такая глыба, такой упорный, упрямый и непробивной – так сломился.
Мне нравилась его прямолинейность в оценке моих промахов и поступков, мягко говоря, глуповатых. Он клеймил меня «мудаком» и «идиотом». Во-первых, это было очень близко к истине, во-вторых, мне оценку качеств больше не от кого было услышать. Так что - спасибо и на этом.
Иногда, я чувствовал, его задевала кажущаяся лёгкость для меня в достижении какой-либо цели. Например, сделать за ночь новую хлебную карточку (не талон, а целую месячную, на три декады, карточку, и не одну, а две!) взамен украденных кем-то у нас из-под подушки, что было, по-моему, чудовищным преступлением. Из-за сознания этого я вместо 300-граммовой студенческо-иждивенческой сделал синие «рабочие» на 800 грамм! Толька ходил «отоваривался». Я – боялся! Но я умел их сделать, а он – нет. Наверное, это его унижало. Унижали и жертвы с моей стороны: я отдавал ему часть своего пайка. Наряду с благодарностью, он злился на мою приспособленность. Хотя я приспосабливался и приспосабливаюсь к жизни и сейчас странно, совсем не теми методами и способами, как это делают все.
Я ощущал Толю – этажом выше. Он был значительно тщеславнее и серьёзнее меня в подходе к жизни и искусству. Он презирал дешевку, ему было чуждо легкомысленное и подвижное отношение к обстоятельствам, нестремление к бессмертию, моё отношение к эфемерности и скоротечности жизни. Он, чувствуя свою исключительность, очень дорожил ею. И всё время был высокого о себе мнения. Что было совершенно объективно и справедливо. А я – сам себя презирал и никогда не ценил и не ценю в себе творческие качества, за исключением тех, о которых я не подозреваю до последнего времени. Я могу вдруг… вырезать камею или сшить дублёнку из старого манто, написать поэму или сконструировать снасть-самоподсекатель. Это мне доставляет радость, потому что если и разочаровывает потом, то всё же не расстраивает так, как сделанный «навечно» плохой рисунок. Очевидно, труд может быть радостным или – когда он не обязателен, или - когда ты в нём получаешь результат больший, чем ты рассчитывал. В первом случае, когда я начинаю заниматься необязательным и незнакомым делом, я не рассчитываю на большой успех и поэтому даже минимальная удача - победа. Во втором случае – даже победа кажется недостаточной, ибо я предполагал и ожидал от себя большего. Редкие исключения – слабое утешение для творца…

…Мы с Толей были довольно устойчивым организмом. Я дополнял то, чего ему поначалу не хватало. А может быть, он, жалея меня или, стесняясь заявить мне о том, что я – нагрузка для него, молчал. Это – его секрет, и я не собираюсь выяснять этого.
Я часто читал какое-то остервенение и вспышку злобы в его глазах. Наверное, я сам бывал во многом виноват. Но я постоянно охранял его, как мог, от бытовых затруднений. Это его обязывало и… злило! Но другого выхода не было. Я умел заработать деньги шрифтами, актёрской работой, мелким мошенничеством, картёжной игрой, хищением фруктов из сада, перешивкой одежды и ещё кое-чем, что ему было недоступно.
Несколько примеров из моих бытовых ухищрений… Однажды, путешествуя с агитбригадой в маленьком местечке под Алма-Атой, в магазинчике мы увидели в продаже простые карандаши «2В» Конструктор». Я уговорил Тольку купить коробку. (Он был нашим общим кассиром, потому что я мог и пропить, и проиграть все наши запасы. Он был как кремень, и выцыганить у него деньгу было делом трудным). Но я объяснил ему суть и план возникшей у меня идеи. Продавец сказал лениво в ответ на наш вопрос – каким образом у него сохранились карандаши, когда даже у нас в институте они были дефицитом? - «А куда они годятся? Были бы химические – давно бы раскупили. А эти – кому нужны? Письмо не напишешь…» Мы купили коробку – 100 штук. Зачем – Толя узнал позже и пожалел, что поскупердяйничал. По возвращению из поездки я взялся за дело. Когда желудки наши начали поскуливать. При первом же визите на рынок мы захватили с Толей десяток карандашей, чтобы попробовать продать их или выменять хотя бы на «самосад». Карандашами интересовались. Но все задавали один и тот же вопрос: «Химический?» Брали у Толи из нагрудного карманчика карандаш, мусолили его и пробовали на ладони: «А, может, всё же химицский?..» И разочарованно возвращали. Штуки три продать удалось. По трёшке. Это уже почти окупило половину стоимости. Мне стало ясно, что делать дальше. По возвращении я пошёл к соседям-«аквариумистам» (67) и попросил у них чернила и перо.
А затем, вооружившись пером, я, ставя точку на графит с каждого конца карандаша, превращал их в «химицкие». На смоченной слюной ладони они оставляли несмываемый след.
Едва дождавшись следующего дня, мы рванулись на рынок. 20 штук мы реализовали по пятёрке за штуку в мгновение ока. Вот здесь Толька признался в своей тупости. Я его утешил, сказав: «Завтра продадим остальные и на рынок больше не ходим, пока нам не переломали ноги. 101-й карандаш может нас погубить. Радуйся своему скупердяйству. Сам же всегда призывал к соблюдению чувства меры».
На следующий день мы ликвидировали остатки и закрыли лавочку. Неделю мы были сыты и пьяны.

Начиная с Алма-Аты, мы разошлись по узким специальностям. Меньшинство – я, Толя, Лева и Сюзанна – забыли о живописи. Сочли ее необязательной. Я – вообще не понимал, что это такое. Не понимаю и сейчас. Конечно, не настолько, как тогда. Но – не понимаю. Нет зрительного слуха! Оценить сделанное другими – могу. Могу даже обосновать логически свое мнение. О своей работе судить не могу. Может быть, и все так? Вряд ли!
Помню, как занимался историей искусств. Наверное, у меня была приличная зрительная память, что проявилось на экзаменах, которые проводила наша искусствоведка. А делала она это с изощренной изобретательностью: давала нам «для опознания» деталь картины известного или малоизвестного автора и предлагала определить, «кто это», «что это» и откуда? Я помню, что сдавал этот экзамен утром, утром же получив письмо от сестры Нины. Там она мне писала о смерти моего отца. Удивился своей холодности. Ребята, узнав об этом, жалели меня, предлагали мне не ходить на экзамен. Хотели походатайствовать перед дирекцией! А я, то ли рисуясь, то ли действительно не слишком сокрушаясь о исчезновении моего далекого предка (далекого потому, что он никогда и не был близким!), пошел и хладнокровно, блистательно сдал экзамен. Мало того: я успел помочь троим экзаменующимся: Горчукову (68), Винницкому (69) и кому-то третьему, написав на клочке бумаги название произведения и имя автора, которые они не могли определить!..
Друзья сочли, что у меня потрясающая натура. Стоическая, выдержанная, героическая. Ничего подобного: взаимная холодность и отчуждение – вот причина моего стоицизма!

До сих пор хорошо «секу» стилистику. Даже сталкиваясь с неизвестным мне полотном, сразу могу сказать – чьей руки оно.
Способность охватить особенности натуры определенного мастера, уловить систему его изобразительных взглядов, приемов, трактовок – мой козырь, которым мне негде воспользоваться. Если бы я был художественным редактором, «тогда еще – ничего еще, тогда еще – ничего еще!..».
А так – лишние знания, лишнее загромождение мозговой жилплощади!..

О живописи

Живопись… Смотрел на то, как писал курсовую работу Толя Сазонов. Писал в нашей маленькой комнатке. Писал несимпатичного Тольку Розена (70) – прилизанного, подлого, циничного пижона. Вытянутого по вертикали, горбоносого, с еврейскими глазами, низким лбом, горизонтально срезанным прямой линией черной, словно лакированной шевелюры. Ничего красивого, живописного, уютного, смачного… Серо-стальной, зеленовато-голубой пиджак. Ни ракурса, ни поворота. Решительно – не за что уцепиться. И – полный симметричный фас. Мне казалось – и тогда, и потом – что Толька не в себе! А он, набычившись, глядя исподлобья и выпятив нижнюю губу, клал, как-то дразня холст, мазок и, откинувшись назад и прижмурившись, очень долго, оценивая его, наклонял голову – с уха на ухо.
Писал жидко, какими-то стекающими вниз подтеками, соплями. Было и неопределенно, и нетехнологично, и нематериально, и сопливо. Просто неохота было глядеть на некрасиво замешанное на холсте. И к тому же – противное, мерзкое лицо прощелыги, дешевки, аристократа.
Я писал в другой комнате (кстати, это была не курсовая работа. Это была дипломная – обязательный живописный портрет).
Я писал другого. Но тоже пижона и еврея – племянника Веры Пашенной (71), Володьки Шределя (72). Наиболее богатого, со связями и успехами, по блату зачисленного и оберегаемого профессурой чьего-то ставленника и протеже.
Он был «мэтром» уже на первом курсе! Он и еще один парень – Боб Зельцер (73) (окончивший школу на «Крымке» (74) вместе с моей сестрой) были законодателями мод и порочности во ВГИКе. Отрощенный ноготь мизинца, перстни на руке, галстук-бабочка, безукоризненные прически, наимоднейший дорогой костюм в крупную белую полоску, отличная обувь, полная кредитоспособность и полная профессиональная неспособность – приметы как одного, так и другого.
В Алма-Ате Шредель поблек. Костюм его утюжить было некому. Сам за собой ухаживать не мог. Словом – поблек. Но кое-что у него было. Например, шуба с бобровым воротником. Перстень с красным рубином. Не знаю, почему мне пришло в голову избрать его натурой своего портрета? Может быть оттого, что была надежда зацепиться за фактуры. И по цвету он был красив. Оливковое лицо. Черные мексиканские усики, бархатные глаза, крупная голова. Шуба внакидку, руки на трости, перстень так и просится на лессировку. А может быть, его просьба и мое плебейское преклонение перед богатством и житейским авторитетом? Не знаю. Время подгоняло. Надо было писать!
Работая, увлекся. Мех написал блестяще. Утряс и другие отношения. Уютный получился портрет, в квадрате холста неплохо закомпоновался. Немного «пережарил» лицо. Может быть, олифа, которой пользовался вместо масла (по Толиному примеру), пожелтела, высохнув?
Портрет получился на славу… «Под старинку»… Сейчас вспоминаю – лживая подделка. Немотивированная. Поверхностная. С надуманными эффектами.
Когда повесили ее в коридоре, перед залом, где экспонировалась моя дипломная раскадровка и эскизы типажей и декораций, в полумраке коридора она ввела в заблуждение госкомиссию во главе с Эйзенштейном и была осквернена пятеркой!
Что же Толина живопись? Изолированная от условий, в которых она создавалась, она стала явлением, явилась чудом, непонятным и неповторимым чудом. Чудом обобщения, недосказанности, притягательности. Была сбалансирована цветом удивительно. Кобальтовый платочек на серо-голубой плоскости, никак не моделированный, а подчеркнутый неопределенным мазком собственной тени пиджака, вызывал чувство какого-то музыкального аккорда, ласкал глаз. Лица не было. Детали – губы, глаза, брови – растекались в пространстве, видимые сквозь дымку воздушной среды – каждое пятно на своем месте. И все вместе неотделимые друг от друга… Чудо цельности и недосказанной красоты. Трамплин для довоображения…

…Шредель пристал ко мне по окончании гос. экзаменов, чтобы я продал ему (или подарил) его портрет. Я не знал, хозяин ли я этого шедевра, и адресовал его в деканат…
…Тольке Розену портрет работы Сазонова не понравился. Попыток его приобрести он не предпринимал. Толя его адресовал, но не в деканат…

Что такое – хорошо и что такое – плохо?

[…]

Годы учебы в институте (как, впрочем, и в школе) имели одну странность: я почему-то очень слабо помню позитивную, положительную сторону обучения. Хорошие, как бы теперь сказали – «нормальные» моменты студенческой и школьной жизни. И – на памяти – невытравимо, мучительно маячат катастрофические картины. Иногда, бывает, снится сон (и довольно часто), что я безнадежно отстал, запустил дела, не выучил то, что все великолепно знают и т.д. Тоскливая «безнадега» овладевает во сне. Я знаю, что – не догнать, не поправить, не наверстать упущенного…
Возможно, это – обычный психологический эффект: мы запоминаем только то, что представляет для нас опасность, дискомфорт, стресс. Избирательная способность восприятия тревожных сигналов. (Мать просыпается от писка детеныша. А пущенный на «полную железку» звук магнитофона или радио – не замечает!) Это же – причина веры в приметы. Случайное совпадение, подкрепленное трагическим фактом, запоминается. На то же самое, прошедшее без последствий, мы не обращаем внимания.
Так, например: «хлеб с маслом падает на пол – маслом» (ибо это – катастрофа). Неприятное разрешение факта запомнилось, стало «законом подлости». Нужный номер трамвая или троллейбуса появляется последним, когда неотложно спешим, и вызывает досаду, когда не нужно, чтоб он подъезжал к остановке, когда мы тянем время.
Я думаю, что и в каждодневных (ли?) занятиях запоминались и оставляли «шрамы на извилинах» лишь «негативы», связанные с нервными затратами, усложнявшие момент, делавшие его неприятным. Вместе с тем, психология говорит нам, что память человеческая обладает весьма ценным свойством – забывать огорчения… Единственное, что может объяснить это логическое несоответствие – это вероятность забывания «комплексного», т.е.: потерявшие со временем четкость и остроту «негативы» - помнятся, мерещась в ослабленном виде. «Позитивы» же, вообще слабо отпечатавшись в клетках мозга (за ненадобностью), совсем пропадают, понизившись соответственно «негативам», скрывшись вместе с ними в вуали, тумане времени. Так в густом тумане видны только горящие фары автомобиля. Корпус же его – не виден. Другое, что я могу предположить – это то, что я действительно скверно учился, манкировал занятиями. Предпочитал более приятное времяпрепровождение. Как страус – прятал голову в песок от неприятностей. Скорее всего, так и было! Работоспособность и смекалка проявлялись только в критические моменты, когда отступать было некуда. Тут методы были самыми разнообразными. Правда, к своей чести, скажу, что подлыми они не были никогда. Коварство было, но – изящное.
(Например, однажды, не успев подготовиться из-за халтуры к экзамену по пластической анатомии, оценка за которую входила в будущий аттестат, я пошел на коварство. Толя Сазонов и Лева Мильчин, с которыми мы вместе не успели подготовиться, но успели сдать «детские коврики» для какого-то, не помню, издательства или артели, «дали маху», получив на экзамене по «тройке». Я же, идя на экзамен после них, сориентировался и, «валяя ваньку», давал совершенно идиотские ответы на вопросы экзаменатора. Потом, пересказывая вопросы и ответы, я утрировал их глупость, но факт остался фактом: экзаменатор, зная меня как приличного ученика и человека, могущего на память нарисовать скелет со всеми подробностями и бугорками, мышцы и т.д., не усек, что я стараюсь «завалиться». Он пожалел меня, когда я пожаловался на нездоровье, и… назначил мне переэкзаменовку через три дня. Естественно, что выучить количество зубов и косточек я за этот срок сумел. В аттестате моем красовалась «пятерка». У Толи и Левы – «трояки»).
Будучи молодым, ущербным, легкомысленным и стремящимся наверстать упущенное в приниженном и бедном детстве, я, дорвавшись до «свободы», использовал ее не лучшим образом. Чаще всего это была серия замахов на что-то, сулящее неизъяснимое удовольствие, и кончавшаяся ударом при подсчете истраченных средств и времени для того, чтобы ничего не достичь и все потерять. Период отрезвлений и угрызений – это и был период, когда я сколь-нибудь серьезно брался за овладение науками. Но вот вопрос: нужны ли были эти «науки»? Не было ли в круге преподаваемого нам – мусора, лишней информации, нервотрепки? Возможно, что слишком большой разброс внимания по разным направлениям сбивал с панталыку неокрепшие, плохо ориентированные мозги шута и шалопая, которым был я. Целеустремленность у меня была – тактическая. Не стратегическая. Жизнь как целое я не воспринимал и не мог этого сделать по молодости. И еще одно обстоятельство, объясняющее мои тактические успехи и стратегические поражения: я был всегда моложе всех окружающих меня товарищей по занятиям: в школе, институте, производстве. Это позволяло предполагать, что я талантлив, если успешно соперничаю с «матерыми», думать, что с расцветом я далеко пойду. Вообще, на меня, как мне казалось, возлагались большие надежды, но увы… Дальше умения делать все на профессиональном уровне (кроме математики-алгебры, радиодела, политэкономии, дипломатии, хронологии, произнесения конформистских лозунгов и шаблонов и кое-чего еще) – я не достиг ничего…
_________________________________________

(58) Малаховский Бронислав Брониславович (1902-1937) – художник, график. Репрессирован, расстрелян.
(59) Малютин Иван Андреевич (1891-1932) – график, карикатурист. Был одним из авторов «Окон РОСТА».
(60) Каневский Аминадав Моисеевич (1898-1976) – график, Народный художник СССР (1973).
(61) Буш Вильгельм (1832-1908) – немецкий поэт и художник.
(62) Радаков Алексей Александрович (1887-1942) – известный карикатурист, работал в журнале «Сатирикон».
(63) Ре-Ми (Ремизов, наст. фамилия Васильев) Николай Владимирович (1887-1975) – известный художник-карикатурист. Эмигрировал.
(64) «Сатирикон» - журнал сатиры и юмора, издавался в Санкт-Петербурге (Петрограде) в 1908-1914 гг., в 1913-1918 гг. часть его сотрудников издавала журнал «Новый Сатирикон».
(65) «Крокодил» - советский сатирический журнал, издавался в Москве издательством «Правда» в 1922-1999 годах, был награжден орденом Трудового Красного знамени (1972).
(66) «Лапоть» - известный в 1920-е годы советский юмористический журнал.
(67) «Аквариумисты» - соседи Мигунова по комнате в бараке, где жили студенты ВГИКа во время эвакуации, именуемой «аквариумом» (об этом подробнее см. в части воспоминаний Мигунова, посвященной годам пребывания в Алма-Ате – «Киноведческие записки», № 62 (2003), с. 278).
(68) Горчуков Виктор Алексеевич (1914-1975) – художник-постановщик неигрового кино, работал на киностудии «Центрнаучфильм».
(69) Винницкий Давид Эльевич (1919-2000) – художник игрового кино. Заслуженный художник РСФСР (1969). Работал на киностудии «Мосфильм».
(70) Возможно, имеется в виду сценарист Соломон Германович Розен (1920-1992), работавший на студиях «Мосфильм», «Азербайджанфильм», Свердловской, Куйбышевской и других, писавший статьи.
(71) Пашенная Вера Николаевна (1887-1962) – актриса Малого театра, Народная артистка СССР (1937), профессор Театрального училища им. Щепкина (1941), Лауреат Сталинской (1943) и Ленинской (1961) премий.
(72) Шредель Владимир Маркович (1918-1993) – режиссер. Окончил ВГИК в 1943 году, в 1944-1954 гг. работал в научно-популярном кино, с 1956 года – на «Ленфильме».
(73) Сведений о студенте с таким или похожим именем найти не удалось.
(74) «Крымок» – Крымская площадь.</font>

[…]

Публикация Г.Н.Бородина,
комментарии Г.Н.Бородина, при участии А.С.Дерябина

«Киноведческие Записки» № 68, 2004 г.
Tags: Е. Т. Мигунов, воспоминания
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments