?

Log in

No account? Create an account
 

Евгений Мигунов "ВГИК" (продолжение)

About Всё, что вы всегда хотели знать о "Крокодиле", но боялись спросить...

Previous Entry Евгений Мигунов "ВГИК" (продолжение) Sep. 1st, 2007 @ 02:22 pm Next Entry

Евгений МИГУНОВ

О, ОБ И ПРО…

ВГИК, 1939



Настоящие учителя

Практически я учился и живописи, и рисунку у наших маэстро-студентов В.Васина (25), М.Богданова (26), В.Саушина (27), С.Каманина (28), А.Сазонова, Е.Серганова (29). Потрясающим живописцем был Володя Васин. С добрым, изящным ласковым лицом, тихим, каким-то «бесшумным» голосом. Тихий, неторопливый, удивительно любящий своё дело, увлечённый человек. Было ослепительно интересно смотреть на таинство рождения его великолепных этюдов. Писал он, как и рисовал, трепетно и талантливо до слёз. Работал некрупными мазками, как-то плескаясь в полужидких, невпопад положенных мазках и затёках. Вот он именно писал – «рядом». Не ухо, а щёку, не щёку, а губы. И палитра у него была какая-то красивая, художничья, а не ремесленничья. Плотно и красиво в замесах красок сочилась плотью и кровью поверхность не дочиста выскобленной, очень старой палитры. И руки у него всегда были чистыми, опрятными. Как и кисти, и тряпки. Когда он писал, любопытные толпились у него за спиной, мешали ему. Он тихо складывал инструменты и отходил в сторону, укоризненно взглядывая на «надоедальцев» и тихо вздыхая. Все расходились…
Живопись его всегда свежая, сочная, дразнящая. Было что-то от Врубеля, от Серова. Но не манера, не подражание. Была от них какая-то трепетность. Другого слова не подберёшь. Даже самые скучные постановки так перевоплощались на его полотнах, что доставляли невыразимую радость. А его акварели!.. Та же трепетность, свежесть, воздушность пространства. И что больше всего потрясало и говорило о его могучем профессионализме – это то, что и вблизи, и с очень большого расстояния смотреть его живопись было одинаково интересно, как-то не скучно. Как-то аппетитно. Можно было смотреть на холст в упор, почти нюхая его – и всё равно колдовство его мазка завораживало! Я до сих пор не понимаю, чем он этого достигал. Я смотрел на него, как на бога. Он равно и ласково обращался со всеми. Не был откровенен, но и не таился. Ко мне относился с симпатией, чуть – с жалостью и называл меня странно: «Лактионыч». Тогда я не знал, что бы это могло обозначать. Лишь спустя лет пять, увидев «Письмо с фронта» Лактионова(30), понял, что моё желание проникнуть в натуру до иллюзорности и послужило основанием для этого обращения. Мы все думали, что Володя прогремит на весь мир. Я был убеждён, что по-другому его судьба не сложится. Иначе это будет просто несправедливо. Но как она может сложиться, я не знал. Но прошло время. Многие из нашего набора получили высочайшие звания и награды. Миша Богданов (31) стал академиком, народным художником СССР. Мясников, Пашкевич (32), Куманьков (33) и другие талантливые, но «не боги», завоевали разных степеней почёт и уважение. Инертный и неактивный в жизни «тихий» Володя – не украсил своим именем ни одно официальное издание. Возможно, что я упустил информацию. Но факт есть факт – он неизвестен широкой публике!
Не так давно я встретил Володю на встрече участников ополчения 23 февраля 1979 года. Ничуть не изменившийся, такой же незаметный, тихий, добрый, мягкий. Неизменно доброжелательный. В меру выпил. Я – не в меру. В припадке невысказанных чувств, с большим душевным подъёмом высказал ему всё, что я о нём думал и думаю. Он был растроган. Он почему-то думал, что у меня не могло быть в ту незрелую пору зрелого суждения о степени мастерства. Но был приятно разочарован моим, пусть даже пьяным, порывом. Славный человек. Жаль, что оказался в силу своего гигантского таланта недостаточно предприимчивым и инициативным. К такому бы талантищу да фантастическую, бездонную и беспардонную наглость и пробивную силу Ильи Глазунова – дилетанта и проходимца!
А может быть, не было у него своей темы?
Или был излишне застенчив?..
Или – щепетилен. Или – не хотел на «чужих костях»?..
Талант надо поддерживать. Бездарность – сама пробьётся!

И.П.Вано-Иванов



Иванов-Вано Иван Петрович

Спец. предмет вёл у нас Иван Петрович Вано-Иванов. Это был тот самый брюнет с кисло-геморроидальным выражением лица, который так приветливо встретил меня в приёмной комиссии.
Никак нельзя отрицать, что это была личность… Впрочем, по мере продвижения вверх люди, в которых поверили или создали им авторитет, обычно сами возносятся и начинают всерьёз верить в свою исключительность… Зачастую, по моим наблюдениям, они, как актёры, «входят в роль» и даже не будучи тем, во что их превратила окружающая их молва и легенды, стараются всячески оправдать всё это.
Редкие люди – те, кто скромностью и сознанием несоответствия хвалы и их собственного мнения о себе остаются самими собой.
Но возможно, что мы сами им приписываем те черты, которые сквозят в легендах и сплетнях о них. Поэтому относимся с опаской и излишним почтением.
Иван Петрович как раз принадлежал к такого рода людям.
Простой, не очень образованный, не сильно грамотный, мало читавший и приобретший знания и художественные навыки (как и многие люди того времени) – гимназией (кое-как), самообразованием и практикой, он не хватал бы звёзд с неба, если бы супругой его не стала мудрейшая и стратегически мыслящая Татьяна Борисовна Беккер. Не столько теоретически, сколь практически безошибочно разбиравшаяся в ситуациях (очень разнообразных в наш век!), она выстроила довольно уверенную схему для восхождения супруга на пьедестал.
Конечно, я далёк от мысли недооценивать способности И.П. Он тоже смотрел на жизненные ситуации не через розовые очки, но иногда его простодушие приводило в удивление даже меня.
Как-то сразу он полюбил нас, первых его учеников, - А.Сазонова, Л.Мильчина (34) и меня. Сюзанну Бялковскую (35), очень неопытную художницу, почти не умевшую рисовать по воображению, средней руки «живописку», явно принятую во ВГИК по протекции её отца Казимира Малахова (36) (певца) -–друга Ф.С.Богородского, он как-то отделял от нас, как и Люду Кузнецову (37), которую вообще считал нагрузкой. Иногда он просил нас откровенно помочь Сюзанке, чтобы не слыть педагогом, у которого есть неуспевающие…



Бялковская Сюзанна Каземировна

Как ни горько писать об этом, но даже тогда мы относились к нему как к художнику и педагогу весьма скептически. Вот уж кто был поистине некомпетентным в своей области!!! Курсовые работы, которые демонстрировались на общей кафедре (не знаю, как сказать – курсовой, что ли), он редактировал своеобразно: послюнявив конец своего носового платочка, аккуратно и педантично стирал крошечные капельки клея с наклеенной на паспарту сделанной нами раскадровки, помогал развешивать эскизы на стене, всячески пропагандировал среди прочей профессуры наши таланты (хотя я – явно не заслуживал, по крайней мере, в мультипликате, его комплиментов).
Мультипликат он делать сам не умел (вернее, умел делать то, с чего начиналась мультипликация – передвигать шарнирные марионетки в «позочки», весьма далёкие от совершенного, блистательного мультипликата диснеевских и флейшеровских лент). Не умел он и рисовать. Но умел срисовывать и знал довольно хорошо технику акварели и гуаши. Неплохо писал шрифты. Умел долго и терпеливо раздраконивать какой-нибудь шмуц-титул к книге о мультипликации (38). Но чувствовалось тяготение к шаблону – повторить, что делал раньше в компании с Амальриком (39) и другими сообщниками по искусству мультипликации.
Он был очень добр, жалел нас (особенно, когда мы жили в прямо-таки фантастических, голодных и холодных условиях Алма-Аты). Я очень благодарен ему за то, что он поддерживал во мне веру в себя, хотя, по чести говоря, лучше бы он выгнал меня из института, потому что того, что во мне было заложено – если его не развивать, - было явно недостаточно для успешной и уверенной работы в дальнейшем.
Я до сих пор считаю (а дальше – вроде уж некуда!), что выбрал себе профессию не по силам. То есть, может быть, я не хуже многих других. Но художник должен быть – первым! В своём костюме, в своей оболочке, в своём вооружении, в своей ограниченности, в своих странностях, в своём взгляде и видении мира – но первым. Второй – это уже подражатель, практик, сниматель пенок с чужого молока.
Я очень хорошо видел: я способный, я кое-что умею и в дальнейшем смогу научиться мастерству в своей области. Но – не было начала. Не было – и всё тут. Первым был и всегда останется для меня Толя Сазонов.

А.Сазонов

Всё, чему я когда-нибудь научился в профессии художника, связано с его именем. Для меня это был авторитет вкуса, тщательности, фанатизма, таланта. У него были не способности. У него был талант. Я не знаю, откуда появилось впервые у него такое цельное отношение к проблемам искусства. Такое впечатление, что он родился зрелым.
Мне кажется (несмотря на то, что резинка была почти основным его инструментом в рисунке), что он точно знал всегда, что он хочет получить на листе. И он добивался этого. Уверенность – как у ледокола, идущего к определённой вехе на берегу!
Может быть, я ошибаюсь. Может быть, этот «Ермак» тоже не переставал думать о неудаче и невозможности её преодолеть. Но, во всяком случае, внешне это не проявлялось. Разве что иногда – в неожиданной, немотивированной грубости, которая тут же исчезала. Характер у него был упорный и вязкий. Громоздкий, как он сам. Я всегда уступал ему в крупном и выигрывал в мелочах.
Судьба нас свела в одну семью. Мы как-то сразу подружились – деваться было некуда: маленькая подгруппа – «мультипликаторы» – 5 человек, связанных одним призрачным обязательством. Я часто стал бывать у Толи в доме. Его мама (40), с которой почти никто не мог ужиться, - латышка, изрядно обрусевшая и потрясающе сильного характера женщина, державшая в железных руках всю семью, - с нежнейшей любовью относилась ко мне. Все неурядицы в семье улаживал я. Меня она (наверное, из-за моей незащищённости и откровенности) слушалась беспрекословно. Она часто говорила: «Рыжик, ты мой настоящий сын. А Тольку, наверное, - не я родила!»
Было такое время (с октября 1943 года по 1945-й), когда, вернувшись из эвакуации и застав свою квартиру занятой «разбомбленной» семьёй, я жил в семье Сазоновых. Спал на составленных стульях, вносил в семью всю зарплату, не оставлял себе даже на карманные расходы. Принимал участие в ведении хозяйства, пилке дров, доставке продуктов и т.д. Ничего в этом нет удивительного, потому что с начала войны мы с Толей были неразлучны. Общие ополченческие приключения (о коих я при случае расскажу особо (41)), первые дни на студии, где с 1 сентября 1941 года мы безраздельно шефствовали на крыше, эвакуация студии, учёба в Алма-Ате, совместное возвращение и 2 года совместной работы и жизни в семье. Если рассказывать об этом бегло, то можно лишь сказать, что я вытеснил Толю из семьи. Отнял у него отца Пантелеймона Петровича (42), которому заменял собеседника-сорыбака и сотрудника в халтурах; отнял мать, которой заменял помощника в стряпне, шитье, беседах и т.д. Не понимаю, в чём дело. Я не прилагал к этому никаких усилий, даже не был активным в требовании к себе внимания и ласки. Возможно, инстинкт, потребность в душевной опеке, дефицит которой я ощущал с 7-летнего возраста, оставшись без матери (на попечении моей любимой и любящей бабушки, со смертью которой в 1938 году кончились все заботы обо мне и я, как говорится, «перешёл на хозрасчёт») и с отцом, которого я видел по утрам (и то не всегда), возбудила, индуктировала в них это внимание ко мне.
Это какая-то тайна. Но на отсутствие симпатии ко мне с их стороны я пожаловаться не мог. С другой стороны, Толя, родное дитя, воспитанное ими «с младых ногтей», подросши, их уже как личность не интересовал. Они знали, что от него можно ожидать. Знали его пределы. А может быть, видели во мне удобного для общежития, непритязательного и мягкого парня, и младшая Толина сестра Танька (43) – длинноногая и нескладная - и я могли с их точки зрения составить пару. Тем более что зарабатывать я умел, – дай только работу, а что бы ни подворачивалось мне под руки, я со всем справлялся. И до сих пор я достаточно универсален. Боюсь, что от этого из меня ничего порядочного и не получилось…



Сазонова Татьяна Пантелеймоновна

[…]

Снова о «Союзмультфильме»

В студию «Союзмультфильм» я впервые попал в порядке производственной экскурсии с Вано. Нас привели и провели по цехам, очень примитивно оснащенным. Теоретически я уже все знал от Толи и его родителей. Мы зашли с Толей в отдельно от корпуса стоящее помещение-домик – «монтажную». Там работала Лидия Витольдовна – Толина мать. Она, гордая за дылду-сына, радостно демонстрировала его сотрудницам. Особенного впечатления на меня визит не произвел. Я, честно говоря, совсем не помню подробностей, имен и фамилий. Дома у Толи я слыхал фамилии Володи Бочкарева (52), Юры Попова (53) и даже видел Бредиса (54) (имя – Ламис). Знал, что Попов всюду, где бывает в гостях, – выпивает весь одеколон. Бредис – бывший беспризорник, Бочкарев – хмурый и злобно глядящий на всех красивый высокий парень. По слухам (и по тому, что я видел в семье Сазоновых – они делали «Слона и Моську»), это был очень хороший рисовальщик. Потом я убедился в этом, хотя мне казалось (вот самоуверенность – сейчас бы мне такую… Да поизрасходовал всю в молодости!), что я могу ничуть не хуже. Как-то для пробы Лидия Витольдовна предложила «Поле» (мужу) дать нам с Толькой для практики «прорисовать» (так назывался процесс очищения и приведения в соответствие с типажом и в дисциплинированную линию свободного рисунка мультипликатора) одну из второстепенных сцен.
Тут же у них я, в сопровождении советчиков – папы, мамы и Толи – без особенного труда сделал вполне профессиональную прорисовку 5-ти или 6-ти «компоновок» - черновых рисунков. Лидия Витольдовна, восторженно всплеснув руками, заорала: «Рыжий! Ты же уже готовый прорисовщик! Поля! Возьми его на работу!..»
Я гордо и самонадеянно процедил: «Ну, тк-ть!..» («Ну, так ведь!..»)
У Толи получилось хуже, не так уверенно, как у меня. Я уверовал в свой исключительный талант.
Потом оказалось все наоборот.
Курсовые работы по мультипликату (летящую птицу – первое задание) я делал, поминутно поглядывая на стопку пергаментина на Толином столе-просвете. Он не стремился к чистовому результату. Он долго, в многих толстых и неопрятных линиях «лепил» рисунок, как мне показалось – неточно и неуверенно. Это была ворона с характерным силуэтом и мягкими, смазанными дополнительной штриховкой, крыльями. Я же, сделав на отдельном листе типаж гуся (с каким-то диснеевско-мультипликационным уклоном, чисто и каллиграфически нарисованными деталями) сразу сделал чистовую работу, минуя черновую. «Сыграл результат» (по выражению К.С.Станиславского, о чем я узнал значительно позже!).
Некомпетентному Ивану Петровичу моя работа понравилась (как мне показалось) больше, чем Толина. Записав в специальные экспозиционные листы режим съемки, мы сдали пронумерованные, в папках, «сцены» для съемки в операторскую комнатку, где стоял мультстанок (киноаппарат, закрепленный на вертикальном металлическом столбе и передвигающийся вместе со станиной, к которой крепился, вверх и вниз). Спустя день мы с замиранием сердца сидели в малом просмотровом зальчике и смотрели на экран, где должно было произойти чудо: должны были «ожить» наши творения.
Первым пошел мой ролик, склеенный в бесконечное кольцо. Вроде – получилось! Белый контурный гусь махал крыльями, но как-то механически. Не чувствовалось, что он летит, что его крылья встречают воздух, что он от него отталкивается. Но все-таки что-то получилось!.. Пошел ролик Мильчина. Там летел воробей. Нервно и дергано он прыгал вперед-назад. Крылья одновременно были видны и в верхнем, и в нижнем положении. Левка почмокал маленьким ротиком с кривыми губками и, покряхтев, сказал смущенно: «Дд-а-а!..»
Ролик Сазонова был великолепен. Прекрасно, уверенно, пространственно и могуче нарисованная ворона, четкая и характерная по силуэту, летела, разрезая воздух. Под ней, создавая иллюзию движения по горизонтали, плыли навстречу верхушки деревьев. Это было великолепно! Мне стало сразу как-то стыдно за свой самонадеянный дилетантизм.
С тех пор я не смотрел на Толю, как на обычного смертного. Он был для меня маэстро. Он сразу почувствовал это. Одновременно он увидел, что конкурента во мне он не встретит никогда, что я безопасен для него. Он охотно начал меня учить. Я слушал его советы, как завороженный…
Видно, воспитание его в семье художника-режиссера («Поля» недурно владел акварелью – дилетантски, но владел. Дома иногда разбирались и критиковались производственные эскизы. При Толе) дало свои результаты.
Во-первых – отношение к рисуемому и изображаемому у Толи не было эмпирическим, как у меня. Подход к натуре у него был для меня непонятным. Сначала мне казалось, что он не умеет. Он рисовал, нанося какие-то крупные, определяющие штрихи, и часто смахивал резинкой (которая, как я уже говорил, была его основным инструментом) нарисованное дочиста.
Моя методика была иной. Я рисовал, что видел. Он – рисовал, что хотел видеть. Видимо, тогда это было моим главным непониманием существа изоискусства.
Он типизировал, ритмизировал, оставлял для довоображения какие-то второстепенности.



Обложки книг для детей, проиллюстрированных Анатолием Сазоновым



Иллюстрация А.П.Сазонова к сказке К.Г.Паустовского "Артельные мужички"



Иллюстрация А.П.Сазонова к сказке С.Г.Писахова "Как поп работницу нанимал"

Я подходил с документальных позиций. Мне казалось важным все. Я в рисунке любил каждую формочку, каждую складочку. Мои рисунки были более вялыми по динамике и общему состоянию. Технически они были выполнены безукоризненно. И из-за своей договоренности и иллюзорности они были ближе к целям, которые тогда ставили перед нами педагоги – борцы за соцреализм.
Толя ни один рисунок не доводил до конца. Они были красивы своей незаконченностью. В них всегда оставался простор для довоображения. Это было очень ценным качеством. Это я понимаю теперь, вспоминая…
Тогда мне казалось, что он не умел выбраться из лабиринта предварительных построений и перешагнуть барьер между эскизом и оригиналом.
Конечно, и мой метод – эмпирический – принес свои плоды: я научился лепить и чувствовать форму, объем, в совершенстве знал анатомию, мускулатуру и умел соподчинять мелкие объемы в общее целое.
Давно уже было сказано, что для того, чтобы определить, умеет ли художник рисовать, надо смотреть, как на его рисунках нарисованы руки. Руки я рисовал хорошо. Умею рисовать их и сейчас. Но художником себя не считаю. Рисовальщиком – с натяжкой. Композитором рисунка – да. Художником – нет.
Вообще, даже как-то не могу сформулировать, в чем тут дело.
Стремление ли к излишней законченности или неумение подчинить целому частности. А ведь все время помню об этом и сознательно обобщаю!
Хорошо чувствую динамику, деформацию (не встречающуюся в натуре, но заменяющую перемещающуюся массу). Интересно, что всегда считался на студии одним из лучших рисовальщиков, грамотно и уверенно умеющим рисовать все, что нужно было «по ходу действия». Даже (странное признание) Миша Скобелев (55), художник более позднего выпуска, рассказал мне, что когда он появился в штате студии, мое имя гремело в кулуарах, и говорили: «Это может нарисовать только Женька Мигунов». Он сам себе «подарил» один из моих рисунков – черновых эскизов (даже не знаю, какой!). Мне он сказал, что, глядя на этот рисунок, он понял, как нужно рисовать, открыл для себя какой-то главный секрет, и с тех пор ему стало все ясно. Хотел бы и я посмотреть на этот рисунок (он хранит его у себя!). Может быть, и я чему-нибудь научился бы!



Рисунок М.Скобелева для журнала "Крокодил"

В живописи Толя был тоже чрезвычайно своеобразен и необычен. Наши лучшие живописцы – 1905-ники (56) – Миша Богданов, П.Пашкевич, В.Васин, В.Саушин, - писали этюды – «в лоб», прекрасно чувствуя рисунок, перспективу, воздух, тон, валер, органику цвета и т.д. Их этюды были добросовестны и похожи на натуру. Но все это не шло ни в какое сравнение с Толиными этюдами. Они, как и рисунки, изображали не то, что видели другие, а то, что хотел видеть Толя.
Особый, стилизованный, организованный мазок, жидкий, просвечивающий, брошенный невпопад; рефлексы, гармонирующие с локальным цветом, небрежно брошенные с рассчитанной неточностью; какая-то специальная уплощенность пейзажа, сознательное деление его на строгие планы-кулисы – все это делало его этюды необычными. Они плоховато выглядели на «месте преступления» (а я часто писал с ним рядом). Они были «не похожи» на то, что было перед ним. Но потом происходило чудо. Вранье и искажение по эстетическим мотивам (вдруг повесит какую-нибудь и не висевшую на веревке синюю, кобальтовую тряпочку «для пятна»!) становилось художественной истиной. Профессура – и то оценила его редкий талант живописца-интерпретатора. Именно – интерпретатора, а не эмпирика. Ползучего, каким был я! (57)

На поминках Толи (40 дней) была устроена выставка его этюдов и сохранившихся черновиков и рисунков.
И меня поразило, что в них я не ощутил чувства, о котором говорил в своем слове. И в качестве произведений его, которое мне казалось основным в его творчестве.
Куда-то исчез приоритет формы и ритмизации, своеобычность и придуманность идеи этюда, его условность и стилизованность, в существовании которых я был убежден.
Не было аморфности. Но и явного продуманного и подчиненного идее качества не оказалось.
Обычные, честные этюды с натуры. Точные по цвету, хорошо нарисованные, но без всякой особой магии.
Неужели я создал миф и это – всего лишь феномен моего сознания?
А может быть – просто это были этюды, отброшенные его рукой прочь, как недостойные?

(Окончание следует)


(25) Васин Владимир Алексеевич (р. 1918) обучался на художественном факультете ВГИКа, позже преподавал в этом институте. В настоящее время – на пенсии.
(26) Богданов Михаил Александрович (1914-1995) - художник игрового кино. Народный художник СССР (1985), член-корреспондент Академии художеств СССР (1973). С 1946 года преподавал во ВГИКе, с 1965 года – Профессор. Был секретарем правления СК СССР. Работал совместно с Г.А.Мясниковым.
(27) Саушин Владимир Николаевич – художник, из-за призыва в армию окончил ВГИК уже после войны и преподавал там впоследствии живопись.
(28) Каманин Сергей Михайлович (1915-2002) – художник. Заслуженный художник РСФСР. Окончил ВГИК в 1943 году и тогда же стал преподавать в этом институте. С 1969 года – профессор. Был деканом художественного факультета.
(29) Серганов Евгений Иванович (1918-2000) - художник игрового кино, окончил ВГИК в 1949 году. Заслуженный художник РСФСР (1974), работал на студии «Мосфильм».
(30) Лактионов Александр Иванович (1910-1972) – художник. Народный художник РСФСР (1969).
(31) Мясников Геннадий Алексеевич (1919-1989) – художник игрового кино. Народный художник РСФСР (1969), кандидат искусствоведения (1968). Работал совместно с М.А.Богдановым на киностудии «Мосфильм». С 1943 года преподавал во ВГИКе (с 1976 года – профессор).
(32) Пашкевич Петр Исидорович (1918-1996) - художник игрового кино, Народный художник РСФСР (1974), окончил ВГИК в 1943 году, работал на студии детских и юношеских фильмов им. М.Горького. Лауреат Государственной премии СССР (1952) и Государственной премии РСФСР (1971). Преподавал во ВГИКе, с 1982 года – профессор.
(33) Куманьков Евгений Иванович (р. 1920) – художник театра и игрового кино, народный художник РСФСР (1981). Работал на киностудии «Мосфильм».
(34) Мильчин Лев Исаакович (1920-1987) – художник анимационного и игрового кино, режиссер-аниматор. Заслуженный художник РСФСР. Преподавал во ВГИКе.
35. Бялковская Сюзанна Казимировна (1919-1999) – художник-постановщик анимационного кино, график. Работала на киностудии «Союзмультфильм» до начала 1950-х годов. Жена А.П.Сазонова.
(35) Малахов Казимир Людвигович (1899 – 1985) – артист театра миниатюр, театра оперетты. Артист эстрады. Исполнял фокстроты и танго. В войну пел сатирические песни. После войны артист Мосэстрады. Кроме того, Малахов был известным футболистом.
(36) Любовь Александровна Кузнецова в середине 1940-х годов несколько лет работала на киностудии «Союзмультфильм» художником-мультипликатором, затем ушла из анимации.
(37) Мигунов имеет в виду сборник «Мультипликационный фильм» (М.: кинофотоиздат, 1936), где И.П.Иванов-Вано оформил суперобложку, переплет, фронтиспис и шмуцтитулы, используя материал фильмов «Царь Дурандай», «Органчик», «Новый Гулливер». Позже Вано оформил суперобложку собственной книги воспоминаний «Кадр за кадром» (М.: «Искусство», 1980), также с использованием мотивов и образов фильма «Царь Дурандай».
(38) Амальрик Леонид Алексеевич (1905-1997) – художник и режиссер анимационного кино, совместно с И.П.Ивановым-Вано снял в 1932 году звуковой рисованный фильм «Блек энд Уайт» по произведению В.В.Маяковского.
(39) Сазонова Лидия Витольдовна (1899-1982) – жена П.П.Сазонова, мать А.П. и Т.П.Сазоновых. Ассистент режиссера по монтажу, работала в анимационном кино и на радио.
(40) История пребывания в ополчении летом 1941 года подробно описана Мигуновым в тетради «О, об и про…» № 3.
(41) Сазонов Пантелеймон Петрович (1895-1950) – режиссер и художник анимационного кино.
(42) Танька – Татьяна Пантелеймоновна Сазонова (р. 1926), дочь П.П.Сазонова, сестра А.П.Сазонова. Художник-постановщик анимационного кино, работала с режиссерами Л.А.Амальриком и Ю.А.Прытковым. Оформляет детские книги.

[…]

(52) Бочкарев Владимир Валентинович – художник мультипликационного кино. Участвовал в деятельности «Кинопоезда», работал на студии «Воентехфильм», во второй половине 1930-х годов совместно с Яковом Рейтманом был постоянным художником-постановщиком всех фильмов П.П.Сазонова. Погиб на войне.
(53) Попов Юрий Михайлович (1906-1941) – художник анимационного кино, карикатурист. Работал художником-мультипликатором и художником-постановщиком на экспериментальной студии при ГУКФ под руководством В.Ф.Смирнова, студиях «Мосфильм» и «Союзмультфильм», в т.ч. на фильмах «Квартет» (1935), «Котофей котофеевич», «Любимец публики» (1937) и др.
(54) Бредис Ламис (1912-1957) – в мультипликации с 1934 года как художник-мультипликатор, затем – как сорежиссер, с 1941 по 1949 годы – режиссер; с 1951 года – на студии научно-популярных фильмов («Моснаучфильм»).
(55) Скобелев Михаил Александрович (1930-2006) работал недолгое время на киностудии «Союзмультфильм» как художник-постановщик (в середине 1950-х годов), получил известность как карикатурист.
(56) 1905-ники – выпускники художественного училища им. 1905 года.
(57) Далее (до второго пробела) следует текст из вклейки в тетрадь, датированный Мигуновым 1993 годом.
Leave a comment
Top of Page Powered by LiveJournal.com