Сергей Репьёв (sergey_repiov) wrote in old_crocodile,
Сергей Репьёв
sergey_repiov
old_crocodile

Categories:

Юрий Черепанов "Репортаж из Крокодила". Часть 3





Второй участок кольцевой линии должен был быть открыт для движения 30 января 1952 года. Накануне ночью нагрянуло высокое начальство. Вся торжественная часть проходила на станции «Комсомольская». Нам оставалось только ждать, когда же они доедут до «Белорусской». Была уже глубокая ночь, когда поезд с высокими чинами остановился на нашей станции. Среди, толпы, вывалившейся из вагонов, выделялась свита особенно важных гостей во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым. Все несколько оробели. Но тут неожиданно, ловко лавируя между охранниками, выдвинулась вперед Надежда Александровна Быкова.
«Дорогой Никита Сергеевич! Наша станция, по сравнению с другими подземными дворцами, выглядит просто Золушкой», — начала говорить она. Но тут ее перебил Хрущев: «А мне здесь нравится! Хорошо, что пол сделали не из гранита, а из керамической плитки, и на мраморе сэкономили. Молодцы! Светло! Просторно! Даже не верится, что мы сейчас под землей, на такой глубине». Надежда Александровна уточнила: «Глубина заложения станции восемьдесят метров».
Хрущев продолжал: «Вот и хорошо. А то Дядя Сэм все грозит нам атомной бомбой, а такая глубина ни одной бомбе не под силу! А у нас на этот случай тоже кое-что имеется! Мы этой Америке можем показать такую «кузькину мать», что мало не покажется!» Последние слова Хрущева уже утонули в бурных овациях и подхалимском хохоте приближенной челяди.
После этого визита число критиков убавилось, в то время как раньше их было предостаточно. Для освещения на пилонах станции были установлены мраморные бра. Зеркальные лампы, вмонтированные в них, ровным светом освещали весь свод станции. Злые языки язвили: «На «Белорусской» установили писсуары для жирафов». Теперь про «жирафов» можно было забыть. Ведь станция выдвигалась на Сталинскую премию.
Конечно, фаворитом на этом участке Большого кольца всегда считалась станция «Комсомольская». Потоки пассажиров от трех московских вокзалов смогла бы вместить только большая станция. И по своим габаритам эта станция в полтора раза превосходит обычные. Автором архитектурного проекта был знаменитый Алексей Викторович Щусев. Тот самый Щусев, который построил на Красной площади мавзолей Ленина.
Послевоенная архитектура отличались помпезностью. Но эта станция превосходит все мыслимое и немыслимое. Восемь мозаичных панно, каждое размером с волейбольную площадку, выполнены из смальты и полудрагоценных камней. Барельефы и более мелкие мозаики размещены на сводах станции.
Многочисленные ряды мраморных колонн, огромные люстры, красный гранитный пол. Со всех сторон на пассажиров смотрят лики полководцев, старинные алебарды, доспехи. Все это венчает, на фоне красных знамен, орден Победы. Такая послевоенная архитектура «на фанфарах» весьма одобрялась начальством.
По всему было видно, что эта станция будет удостоена высшей награды — Сталинской премии I степени. Единственной проблемой было то, что автор проекта академик А. В. Щусев умер, едва завершив проект. Все строительство станции вела архитектор А. Ю. Заболотная, но она формально числилась лишь соавтором проекта. И когда дело дошло до присуждения премии, то неутомимая, вынесшая на своих хрупких плечах все тяготы стройки, соавтор Заболотная так и осталась ни с чем. Как писал Грибоедов: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
Авторы станции «Белорусская кольцевая» И. Г. Таранов и Н. А. Быкова получили Сталинскую премию III степени. Нам соавторам обломилось по тысяче рублей, что было весьма кстати. Чета лауреатов распорядилась деньгами очень разумно. Таранов купил машину, о которой давно мечтал. Быкова же щеголяла теперь в новой каракулевой шубе. Я наконец-то смог избавиться от фронтовой грубой солдатской шинели, приобретя на толкучке тонкосуконную, английскую, которая мне очень пригодилось в 1953 году.
В этом году, как известно, умер И. В. Сталин. Вся Москва билась насмерть, чтобы попасть в Колонный зал, где был выставлен гроб с телом покойного. Весь людской поток двигался к Дому Союзов по улице Дмитровке. Дипломатические миссии запускались со стороны улицы Горького. Из окон нашей архитектурной мастерской было видно, как из машины высаживались дипломаты во фраках и члены военных миссий в зеленых мундирах. И тут у меня возникла мысль. В своей зеленой английской шинели и тирольской шляпе хотя бы издали я смог бы сойти за одного из них. Затесавшись в очередную стайку высоких гостей, я попал в траурный зал Дома Союзов. Завешенные черным крепом люстры, зеркала, надрывно звучат траурные мелодии... На высоком постаменте гроб с телом усопшего, у подножья россыпь орденов на красных подушечках. Сменяемый каждые полчаса почетный караул. Печальная картина...
Можно по-разному относиться к Сталину, но масштабы его деяний невольно вызывают уважение. Шутка ли — миллионы заключенных, сотни тысяч расстрелянных. А с другой стороны — разгромлена военная машина Вермахта, отхвачено пол-Европы, что тоже впечатляет.
Очутившись на улице, я стал припоминать, пришлось ли мне во время войны хоть раз крикнуть «За Родину, за Сталина!» И не мог вспомнить. Но в «Боевых листках», особенно не задумываясь, я писал эти слова не менее сотни раз. Припомнил, как одного новичка чуть было не отправили в штрафную роту только за то, что он употребил обрывок газеты с ликом Сталина по естественной нужде. СМЕРШ не дремал.
Много было версий, где будет похоронен Сталин. Был даже объявлен конкурс на памятник-надгробие великому вождю. Но руководство страны решило иначе. Поместили прах Сталина в Мавзолей.
Архитектору Андрееву, близкому другу Таранова, поручили перепланировку усыпальницы на два, так сказать, «койкоместа». При этом ощущалась временность проводимых мероприятий. Даже надпись на мавзолее Ленина, была закрашена масляной краской, и поверх в две строчки было написано: ЛЕНИН СТАЛИН.
Так недолговечна мирская слава. Скоро все объяснилось. Товарищ Хрущев выступил на съезде партии с докладом «О культе личности Сталина». Усыпальница на два «койко-места» просуществовала совсем недолго. И опять на мавзолее только одно слово ЛЕНИН.
Той весной самым модным стало выражение «торфоперегнойные горшочки». Идея заключалась в том, что крестьянин в этих горшочках выращивает ранние овощи. Изголодавшийся за зиму горожанин набрасывается на первые свежие огурчики и салатики. Крестьянин продает их на городском рынке, а полученные средства вкладывает в развитие сельского хозяйства. Предлагалось городским предприятиям взять шефство над отстающими колхозами.
Нашему институту достались хозяйства Шатурского района. Весна была в разгаре, в небе ни облачка. Таранов решил совершить поездку в подшефный район на собственном автомобиле, чтобы заодно испытать его ходовые качества. Первые километры прошли в приятном изумлении, которое испытывает каждый горожанин, вырвавшись из городских джунглей на свободу. Беспокойство появилось тогда, когда с дороги куда-то исчез асфальт. Зато появились многочисленные ухабы и рытвины.
На 25-ом километре машина уткнулась в огромного размера лужу — болото. Таранов решил форсировать водную преграду. Но, преодолев первые метры, машина застряла окончательно. Ничего не помогало. Ни «раз, два, взяли!», ни еловые ветки под колеса. Нужно было искать трактор. Я отправился на разведку в ближайшую деревню. В одной избе мне сообщили, что трактор имеется в наличии, но требуется разыскать Ваську-тракториста. Я направился к сельмагу и не ошибся. Васька был уже подшофе. Но после того как мы сошлись на трех бутылках и он получил задаток, тракторист решил уважить городских гостей. Я старался не смотреть на лицо Ивана Георгиевича, когда трактор поволок новенькую «Победу» по трясине, усеянной бревнами и камнями. Вода доходила до дверных ручек. Казалось, что мы форсируем не лужу, а море. Наконец достигли берега.
Василий устроил перекур и сообщил, что когда будем возвращаться, то такса за переправу будет снижена. А на вопрос, когда же это «болото» осушат, резонно заметил: «А зачем осушать нашу лужу-кормилицу?»
«И поилицу», — заметил Таранов.
Не буду утомлять подробностями этой поездки. Но вернулись в Москву только к ночи. На работе Таранова не было два дня. Но когда он появился, мой первый вопрос был: «Что с машиной?» «А ничего особенного. Можно считать, что ходовые испытания «Победа» прошла успешно», — с саркастической улыбкой ответил он.
Лужниковская пойма Москвы в середине 1950-х годов подверглась коренной реконструкции. В связи со строительством стадиона «Лужники» срочно нужно было подвести к нему линию метро. Был объявлен конкурс на лучший архитектурный проект станции. В нем, как всегда, принимали участие до полусотни архитекторов.
Архитектура—древнейший вид человеческой деятельности. Но независимо от исторических эпох, она всегда сочетала в себе материальное и духовное начало. Культовые сооружения всегда действовали на психику человека, всегда старались утвердить вечность существующего порядка. На Руси основным культовым сооружением был крестовокупольный храм. Коммунистическая партия тоже старалась утвердить свою вечность. При сооружении Театра Советской Армии по инициативе члена Политбюро Коммунистической партии Л. М. Кагановича в основу возведения театра была положена звезда. Что это так, сегодня можно только догадаться. Однако подтверждение этому можно получить, поднявшись высоко над Москвой.
Архитектура станций метро какнельзя лучше подходила для утверждения идей коммунизма. На станции «Площадь Революции» эту вечность утверждают 80 бронзовых скульптур. Начиная от революционного матроса с револьвером в руках и кончая счастливой матерью с ребенком, символом счастливой, мирной жизни при коммунизме. Ее охраняет герой-пограничник с псом. А охранять стоило: не один
раз из рук революционного матроса исчезал бронзовый револьвер.
К созданию станций метро приложили руку многие корифеи архитектуры. Но кроме конкурсных проектов зачастую к строительству принимались проекты академиков архитектуры. Часто архитекторы станций становились затем академиками. Если спрашивают, какая самая красивая станция метро, наверняка назовут станцию «Кропоткинская». Архитектора А. Душкина за проект этой станции избрали членом-корреспондентом Академии архитектуры.
Начав работать над проектом станции «Спортивная», наша творческая бригада тоже преуспела в возвеличивании советского спорта. Правда, более скромными средствами. Высокие мраморные пилоны украсили зеленые полосы из полудрагоценного камня «змеевик», но основной акцент лег на счетверенные бра, исполненные из хрусталя, освещающие зал станции. Иван Георгиевич так доходчиво объяснял смысл архитектурного замысла. Зеленые полосы — символ стадиона, а хрустальные бра — символ олимпийского факела.
Все тоннели метро состоят из чугунных тюбингов, которые скреплены между собой болтами. Чтобы влага не просачивалась сквозь швы, их расчеканивают расширяющимся цементом. Но для полной гарантии, что влага не проникнет, над станционным залом укрепляют так называемый зонд — серые асбоцементные плиты, которые потом штукатурят, чтобы придать им ровную поверхность. Это одна из самых трудоемких отделочных работ. Иван Георгиевич Таранов, как настоящий зодчий, не стал мириться с этой рутинной процедурой. Он сконструировал сборный зонд, который исключал все мокрые отделочные процессы. Многие могут задать вопрос: «А при чем здесь архитектура?» При том, что многие воспринимают архитектуру как сугубо украшательство. На самом деле настоящая архитектура — это сплав строительного мастерства и эстетики. И таким архитектором был Иван Георгиевич Таранов.
Между тем, моя учеба в институте продолжалась. По заданию преподавателей мы проектировали сначала автобусную остановку, потом сельский дом, потом клуб и так далее. Вплоть до самого диплома.
Мне досталось осчастливить Москву проектом Юридического института. Уложиться в срок удалось не без помощи рабской силы. Такая практика процветала в институте. Попав в «рабство» к дипломнику, ты, в свою очередь, становишься «рабовладельцем», когда сам попадаешь в цейтнот.
В проектах студентов процветала в основном классика. Увражи с фасадами древних построек Витрувия, Палладио в институтской библиотеке трудно было застать на полках. Все это тщательно сводилось на кальку и потом перекочевывало в студенческие проекты. Иногда мелькали проекты, выполненные в модернистском стиле. На этих проектах небо, вместо традиционной отмывки китайской тушью, вдруг покрывалось серебряной краской. Сразу можно было догадаться, что этот проект сделан в группе преподавателя Л. Павлова. Такое кощунство подвергалось немедленному отпору. Срочно созывалось партийное собрание, на котором указывалось на недопустимость проникновения тлетворного влияния Запада. Архитектор Павлов, как носитель этого влияния, был уволен из института. Станция «Серпуховская», автором проекта которой являлся тот самый Л. И. Павлов, теперь приводится как пример сочетания традиций русского зодчества с современностью. Люминесцентные лампы создают впечатление северного сияния, а мраморная аркада напоминает о владимиро-суздальской архитектуре. Вот тебе и формалист Л. Павлов!
Немудрено, что в такой атмосфере зажатости студенты с радостью отвлекались на посторонние утехи. Так был создан хор «Кох и Нор», который получил свое название от знаменитой чешской карандашной фирмы. Спустя много лет я услышал выступление хора на каком-то празднике. Все певцы сильно повзрослели. Это был певческий праздник «с сединою на висках». Как и раньше, дирижировал
хором талантливый архитектор и виртуозный акварелист Игорь Покровский.
Чтобы не отстать от мужчин, женская половина института создала свой хор «Рейсшинка», который тоже имел немалый успех. На младшем курсе звучал голос другой знаменитости — Андрея Вознесенского. Он выступал в Политехническом музее в когорте знаменитых поэтов Е. Евтушенко, Б. Ахмадулиной и Р. Рождественского. Своими голосами они возвещали о приходе весны и «оттепели» 1960-х годов. «Оттепель» почувствовалась и в периодической печати.

Новый жанр. Я — «изошуткист»
В журнале «Огонек» отделом юмора, а заодно и занимательной информацией заведовал Николай Николаевич Секундов. Несмотря на то что ведал таким легкомысленным отделом, Николай Николаевич пользовался большим авторитетом в редакции. Ведь он был членом Коммунистической партии с дореволюционным стажем, что приравнивалось по привилегиям к политкаторжанам. Несмотря на это, он был веселым добродушным человеком. Однажды за чертежной доской я придумал рисунок на тему как «кошка живет с собакой». На первом рисунке грозная собака гонится за кошечкой. На втором рисунке пес остановился как вкопанный. Оказывается, дорогу ему перебежала черная кошка.
Это нехитрое произведение я представил Секундову. А уже через неделю на последней странице «Огонька» я увидел свой шедевр среди всяких курьезов, таких как, например, одна гражданка во время обеда проглотила вилку, или найден белый гриб весом полтора килограмма. Под моим рисунком стояла подпись «Изошутка Ю. Черепанова».



Николай Николаевич всерьез решил «изошутками» снабжать каждый номер «Огонька». Намечалось создание нового жанра в графическом юморе. Казалось, что нового, ведь тогда до нас не доходили западные образцы подобного жанра, которые пышным цветом расцвели в послевоенной западной печати. Рисунок изготовить не составляло особого труда. Главная трудность — придумать смешную ситуацию, которая была бы понятна без слов.
В общежитие к нам, иногородним, частенько захаживали в гости коренные москвичи в модных куртках, а некоторые и при галстуках. Визиты эти имели меркантильный характер. Кому-то надо было оставить чертежную доску, чтобы не тащиться с ней в метро, кто-то хотел переписать конспект лекции. Только один студент не искал выгоды в посещении нашего общежития. Этим студентом был Миша Ушац. Скромный, даже застенчивый, он прославился на весь институт и не только. Говорят, что даже на стенках кабины лифта Эйфелевой башни красуется надпись «М. Ушац», не говоря уже о подобных надписях на колоннах греческого Парфенона и развалинах римского Колизея.



А по студенческим преданиям, дело было так. Во время работы над курсовым проектом объявлялся так называемый «сплошняк». Студенты в отведенных аудиториях день и ночь должны были трудиться над своим проектами. Поэтому выгодное местечко поближе к окошку каждый хотел зарезервировать заранее. Как гласит легенда, Миша Ушац ни свет ни заря побывал в аудитории и выбрал себе удобное место, что и засвидетельствовал, оставив на столе подпись «М. Ушац». Каково же было его изумление, когда, войдя в аудиторию на следующий день, он увидел, что на всех столах красовались надписи «М. Ушац». И того самого случая не проходило дня, чтобы уборщицы не докладывали в деканат о появлении все новых надписей «Здесь был Ушац».
Доходило до курьезов. Застукали одного первокурсника, который выцарапывал эту надпись на двери кабинета самого директора института. Его под конвоем доставили в партком и допросили с пристрастием. Он клялся, что не знает, кто такой М. Ушац, а надпись выцарапал, поспорив с однокашником на бутылку пива. Долго боролась администрация института с этим поветрием, пока оно не переключилось на внешние объекты. Сам Михаил выдвигает другую версию, но мне больше нравится эта.
Михаил Ушац, кроме этой своей эпистолярной известности, обладал еще и несравненным чувством юмора, чем я не замедлил воспользоваться, пригласив его в долю.
Глядя на «Огонек», и другие издания запестрели «изошутками» на последних страницах. Надо же было такому случиться, что редактор газеты «Вечерняя Москва» — большой любитель юмора — поместил мою безыдейную «изошутку» на первую полосу газеты! На следующий день, просматривая на витрине свежий номер «Правды», я наткнулся на заметку: «Некоторые издания увлекаются публикацией безыдейных рисунков, так, в газете «Вечерняя Москва» на первой полосе помещен рисунок некоего Ю. Черепанова». И далее в заметке говорилось, что я своими безыдейными рисунками лью воду на мельницу буржуазной пропаганды.
Это теперь какую бы критику ни навела газета, а виновному все как с гуся вода. А тогда крепко подумаешь, прежде чем осмелишься еще раз безыдейно пошутить. Выручил меня старый коммунист Н. Секундов. Он разыскал мой служебный телефон, назначил день встречи. С повинной головой я предстал перед ним. Он пожурил за неразборчивость в выборе изданий, но и рассказал обнадеживающую новость. На недавнем совещании в ЦК партии, где в присутствии самого В. М. Молотова он докладывал о работе «Огонька», им была затронута и тема развития юмора в печати.

«Изошутка» на выезд
Всемирные фестивали молодежи и студентов обычно проводились в столицах стран социалистического содружества, так сказать, для укрепления понимания между народами. И вот впервые за многие годы решено было провести фестиваль в Москве. Развернулась грандиозная подготовка. Изготовление матрешек, миниатюрных царь-колоколов, деревянных ложек было поставлено на поток. Еще бы, ведь ожидался приезд гостей фестиваля почти из 150 стран. Карикатуристы всех мастей, зачехлив сатирические мечи, изо всех сил старались придать предстоящему мероприятию оттенок непринужденного веселья. Не стоял в стороне и ваш покорный слуга.
Издательство «Московский Рабочий», которое до этого специализировалась на издании «кирпичей» по 300-400 страниц каждый, вдруг издало миниатюрную «Памятку участника фестиваля». Там размещались календарь фестиваля, адреса театров, концертных залов, стадионов, при-.водились подробные инструкции, как сдать одежду в химчистку, как сделать прическу и так далее. Приводились даже адреса пунктов по обмену иностранной валюты. Программа фестиваля предусматривала проведение около 400 мероприятий. В общем, полная энциклопедия для всех участников международного шоу.
Так как такие издания были у нас в стране в новинку, то мне, как художнику пришлось заново изобретать паровоз. Тем более что моя фамилия — Черепанов — соответствовала этому занятию. Никогда ни одно издание, в котором мне пришлось принимать участие, не пользовалось таким бешеным спросом, как эта «Памятка». Юрий Степанович Родионов — редактор издательства — даже начал обижаться. «Такой ажиотаж вокруг этой «Памятки» устроили, что совсем не дают работать. Телефон оборвали. Ну, я еще понимаю ЦК, Совмин, НКВД, а то — все звонят кому не лень, всем подавай эту книжку!»
И вот этот день наступил! По всей длине проспекта Мира двигались автобусы с делегациями. Наверное, в радуге не хватило бы всех оттенков для того, чтобы передать цвета лиц, которые выглядывали из окон автобусов. Впервые популярная песня «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем...» получила такое наглядное воплощение. Среди москвичей началось, в буквальном смысле, соревнование: кому удалось больше других пообщаться с иностранцами. Особой популярностью пользовались стройные арабы и экзотические жители Африки. Хотя по календарю был конец июля-начало августа, но всем казалось, что «все врут календари» и наступила «долгожданная весна».
Но весеннее настроение витало в воздухе недолго, наступило резкое «похолодание». На Новой площади решили, что «хорошего — понемножку»!
С приходом нового главного редактора Анатолия Владимировича Софронова журнал «Огонек» стал флагманом среди еженедельных изданий. Каждый номер начинался с репортажа из Кремля. То Л. И. Брежнев принимает глав дипломатических представительств, то ему вручается очередная Золотая звезда. «Огонек» свое название литературно-художественный журнал оправдывал тем, что печатал с продолжением повести и даже иностранные детективы.
Во время потепления в советско-американских отношениях А. Софронов с группой редакторов побывал в Америке. И четыре очередных «Огонька» он посвятил этому событию. В ЦК не одобрили такой однобокости и забвения внутренних проблем.
Может быть, именно поэтому Софронов решил провести читательскую конференцию. Выбрали самый пролетарский город — Тулу. Обычно находится много охотников выступить на такой конференции, так как это открывает прямой доступ к публикации их произведений в журнале. Каково же было мое удивление, когда главный художник журнала Игорь Долгополов объявил мне: «Старик, собирайся. Поедешь в Тулу. «Папа» (так звали в редакции Софронова) хочет, чтобы ты выступил на конференции со своими «изошутками». Я стал отказываться. Каких только доводов я не приводил. И что дикция у меня плохая, и что из 32 букв алфавита я половину неправильно выговариваю. Ничего не помогало.
В журнале «Огонек» слово «Папы» было законом. Пришлось подчиниться, если я хотел продолжить печатать свои «шуточки». Рисунки увеличил и убрал лишние детали. Большее беспокойство вызывал текст. Ведь сами рисунки, я надеялся, будут понятны без слов. До Тулы добирались на поезде. Компанию Сафронов подобрал довольно пеструю. Одних только поэтов было пятеро. Выступали в Доме культуры завода. Я выступал последним.
«Дорогие друзья! Передо мной выступали поэты, писатели, журналисты, им положено говорить красиво, а мне, как художнику, всегда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать...» — так начал я свою речь и приступил к демонстрации своих наглядных пособий. Публика смеялась. Ведь в те годы люди еще не видели рисунков X. Бидструпа. В ожидании поезда поэты окружили Софронова. Каждый стара
лся перещеголять друг друга озорной частушкой. Но талант Софронова покорил всех:
Люди пудики таскают, мне полпуда не украсть,
Люди целочки ломают, мне в готову не попасть.

Эта частушка, наверное, не вошла в сборник сочинений
A. Софронова. А жаль!

Архитектура и излишества
В 1954 году возобновила работу ВСХВ. В преддверии открытия на территории выставки развернулась титаническая работа, чтобы довоенные выставочные павильоны превратить в своеобразные «торты» и «бисквиты». Каждый архитектор старался перещеголять другого. И. Таранов и
B. Андреев были авторами довоенного павильона «Механизация», который долгое время служил образцом среди павильонов ВСХВ. Теперь им полагалось придать ему помпезность и монументальность. К павильону были пристроены две башни, и здание стало напоминать средневековую крепость, не хватало только рва с водой и подъемного моста. Позже павильон получил название «Космос».
Для обеспечения возросших пассажиропотоков срочно началось строительство метро от станции «Ботанический сад» (ныне «Проспект Мира») до станции «ВСХВ». На месте ВСХВ в 1959 году открылась Выставка достижений народного хозяйства — ВДНХ. Была переименована в 1959 году и станция метро.
Наверное, так свойственно человеческой натуре, что если станция «Спортивная» была пилонного типа, то следующую станцию «ВСХВ» хотелось максимально приблизить к конструкции тоннеля. Как всегда, был объявлен конкурс. Каждая бригада, участвующая в конкурсе, затаилась, чтобы огорошить конкурентов новизной своих архитектурных решений. На самом же деле выбор у архитектора небольшой. Или он делает высокий пилон, или низкий. Жесткая конструкция тоннеля третьего варианта не дает.
Главный архитектор проекта И. Таранов считал, что пассажир метро уже под землей должен быть подготовлен к буйству архитектурных фантазий, которое царило на поверхности в павильонах ВСХВ. Поэтому предполагалось привлечь художника-монументалиста для придания станции праздничного вида. Немало эскизов пошло в корзину, прежде чем остановились на одном варианте. Теперь нужно было воплотить идею в чертежи. Приходилось работать допоздна. Требовалось нарисовать перспективу будущей станции, планы, разрезы, развертки стен. Все эти чертежные доски не один раз приходилось таскать по инстанциям по всей Москве. Ведь по размеру эти доски могли поместиться только в грузовую машину.
Ну вот, наконец, все инстанции пройдены. Проект утвержден к строительству. На станции возводится черновой макет. И архитектор теперь имеет возможность еще раз проверить, совпадают ли его архитектурные фантазии с натурой. Но иногда несовпадение происходит не по вине автора проекта.
Архитекторам-метростроевцам их коллеги архитекторы гражданского строительства всегда завидовали. Как же тут не позавидуешь. Ведь при открытии очередной линии метро всегда присутствовали первые лица партии и правительства, звучала музыка и говорились приветственные речи. А впоследствии были премии и награды. Архитектор же огромного жилого дома, будь он хоть семи пядей во лбу, никогда не услышит доброго слова. Не говоря уже о том, что жильцы порой и не знают имя этого архитектора.
Но у архитектора-метростроевца свои проблемы. Нужно готовым тоннельным сооружениям, которые имели одинаковые конструкции, придать оригинальную архитектурную форму. Поэтому архитекторы часто привлекали к разработке проектов скульпторов и монументальных живописцев. Наша творческая бригада остановила свой выбор на художнике Владимире Андреевиче Фаворском. Во-первых, после длительного забвения в сороковые-пятидесятые годы его имя опять было на слуху. Во-вторых, он всегда был оригинален. Правда, его работы не всегда совпадали с академизмом, господствовавшим тогда в искусстве, за что он и получил кличку «формалист».



Теперь, в период оттепели, об этом старались не вспоминать. Мастерская Фаворского размещалась в небольшом кирпичном доме на окраине Москвы. Мы — мой шеф, главный архитектор проекта Иван Георгиевич Таранов и я — оказались в просторной комнате с высоким потолком, куда нас проводила дочь художника. Через некоторое время дверь на самой верхотуре комнаты открылась, и по довольно крутой лестнице вниз спустился сам Фаворский.
Окладистая седая борода, высокий рост и правильные черты лица придавали ему библейский облик. Таранов был ранее знаком с художником, поэтому сразу приступили к делу. Речь шла о мозаичных панно, которыми мы хотели украсить нашу будущую станцию метро. Мой шеф деликатно намекнул, что мы хотели бы в этих панно увидеть ту оригинальность, которая так характерна для работ знаменитого мастера.
Ответ Фаворского поразил меня. «Чтобы создать что-нибудь оригинальное, надо в первую очередь не думать об этом. Оргинальничание обедняет, обкрадывает искусство. Оно обычно идет рука об руку с выхолащиваньем чувства, мысли, правды. Индивидуальность художника проявляется, прежде всего, в умении видеть натуру». Этот ответ никак не соответствовал имиджу знаменитого формалиста.
Владимир Андреевич, прежде чем приступить к работе, хотел побывать на строящейся станции, чтобы ощутить масштаб сооружения. Договорились в ближайшее время совершить такую прогулку на натуру. Художник показал свою последнюю работу — книжные иллюстрации к «Слову о полку Игореве». На том и расстались.


(Продолжение следует)
Tags: Крокодил, Репортаж из Крокодила, Юрий Черепанов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments